Разговор прервался с приходом лейтенанта Самойлова, командира второй роты, и его политрука. За ними подошел незнакомый мне лейтенант. Оказывается, лейтенант — командир первого взвода третьей роты; он единственный из оставшихся в живых командиров этой роты. Я не верил своим ушам: погиб Воронов! Сердце словно камнем придавило. Из командного состава минометной роты остался один я. Невольно мелькнула мысль: "Теперь очередь за мной!"
Обстоятельно расспросив командиров о состоянии рот, Грязев объявил время новой атаки — семь часов утра. Расстановку рот комбат несколько изменил. Вторая рота по-прежнему должна атаковать станцию с юга, а наша и третья роты — со стороны переезда, то есть с востока.
По дороге в свою роту предложил Стольникову заскочить на батальонный медпункт, узнать о судьбе Федора Браженко и Николая Вострикова. Я был потрясен вестью о смерти обоих, шел пошатываясь от горя. Стольников обнял меня:
— Что поделаешь, Александр! Не рви сердце!.. Проклятая война! Проклятые фашисты!
Ночью представители взводов собрались на участке, скрытом от наблюдателей противника высоким густым кустарником. Погибших бережно опустили в могилу. Мне вдруг захотелось закрыть глаза и представить, что все это — кошмарный сон, но голос Стольникова возвращает к действительности.
— Дорогие товарищи! — говорит он. — Сегодня мы провожаем в последний путь наших боевых друзей. Пусть смоленская земля будет им пухом. Все они честно выполнили свой долг перед Родиной. Они пожертвовали жизнями во имя спасения бойцов и командиров, пробивающихся из окружения. Вечная слава павшим героям!
Бросая прощальную горсть земли, я заметил, что Охрименко бережно опустил на грудь Хомы Сусика какой-то предмет. Присмотрелся. Телефонный аппарат! Это было так непохоже на нашего бережливого старшину!
К полуночи так обессилел, что на минутку присел передохнуть и… мгновенно заснул, как говорится, мертвым сном. Очнулся оттого, что меня кто-то с силой тряс за плечо.
— Товарищ комроты! Товарищ комроты! — гудел над ухом Охрименко, щекоча лицо усами. — Вставайте, вставайте скорее! Беда, едят ее мухи!
— Какая беда! — вскрикнул я, хватая старшину за гимнастерку. — Что случилось? Да говори же скорее, Охрименко!
Спросонья так трясу бедного Николая Федоровича, что тот слова не может выговорить, только мычит нечленораздельно. Наконец, придя в себя, отпускаю его.
— Изменника, едят его мухи, поймали! Трошки не успел к фашистам удрать, гадюка! Политрук приказал доложить…
— Где изменник?
— Во втором взводе.
В окопе, приспособленном Валежниковым под наблюдательный пункт, натыкаюсь на Стольникова. Перед ним какая-то скорчившаяся фигура в гимнастерке с оторванным рукавом.
— Что случилось, товарищи?
— А! — махнул рукой Стольников. — Я виноват, что эту сволочь, — кивнул он на перебежчика, — вчера не согласился передать в особый отдел! Пусть Валежников доложит, что произошло. Он видел все от начала до конца.
— Да тут и докладывать нечего, — неохотно начал командир взвода. — В четвертом часу ординарец сильно толкнул меня в бок и закричал: "Товарищ лейтенант! Кто-то с белым флагом идет к немцам!" Выглянул я из окопа и вижу: на левом фланге, размахивая над головой белой тряпкой, какой-то боец идет в сторону противника и кричит: "Нихт шисс! Нихт шисс!", точь-в-точь, как кричали парашютисты, когда сдавались в плен, а наперерез ему во весь дух, как на стометровой дистанции, летит Савинов. К счастью, фашисты проспали. Пока они разобрались, в чем дело, Савинов добежал до изменника и, схватив его за шиворот, поволок назад.
— Ну и напрасно, — заметил я, с трудом сдерживая ярость. — Надо было пристрелить подлеца, как бешеную собаку!
— За что? За то, что я ненавижу войну и не желаю проливать человеческую кровь! Я — пацифист, как мой отец и братья, которые живут в Англии!
Неожиданный выпад изменника буквально ошарашил всех.
— Вот те на, — нарушил молчание Стольников. — Все мы, выходит, убийцы, а он столь "человеколюбив", что даже на фашиста руку поднять не может. Повернувшись ко мне, Стольников заключил: — Этот мерзавец пытается оправдать измену некой "политической" платформой, отправим его в тыл, пусть там разберутся.
Спустя час к нам пришел комбат, увидев меня и Стольникова, он вместо приветствия воскликнул:
— Эх вы, гуманисты! Нашли время заниматься изучением мотивов измены. Трус и изменник всегда остается трусом и изменником. Надо было расстрелять гада на месте, а не задавать работу трибуналу… А сейчас слушайте задачу…
Плотные дождевые тучи закрыли горизонт, и серое небо низко-низко опустилось к земле. Приближение дождя радовало. Мы невероятно устали от июльского зноя.
Первые залпы пушек и минометов взметнули высокие фонтаны дыма и пыли в расположении противника. Казалось, там не уцелеть ни одной огневой точке. И в самом деле, из вражеских окопов не раздалось ни пулеметных, ни автоматных очередей.
