В полумраке шатра я поначалу с трудом различаю его обитателей: еще довольно приятную взрослую женщину, чью красоту, на мой взгляд, портит излишняя полнота, и двух маленьких девочек, которых эта самая женщина крепко к себе прижимает. При виде девушки на моем плече все они жалобно, как-то протяжно завыли.
– Молчать!!!
Бросив боевитую половчанку на лежанку из шкур, я жестом пригласил Радея присесть.
– Показывай, что тут…
На самом деле все выглядит не так уж плохо: наконечник пробил дерево и вонзился в тело, но не прошил руку и, кажется, застрял не слишком глубоко.
– Эй! Ты меня понимаешь?
Взрослая женщина, по-видимому мать девчонок, отрицательно мотнула головой. Тогда я рукой показал на незажженный очаг, сложенный из камней, и пустой котелок:
– Воды! Быстро!!!
Половчанка дернулась от моего крика, словно от удара. Вновь заскулили девчонки. Как же тяжело…
– Набери воды и разожги очаг!
В этот раз она все поняла и принялась суетливо складывать заранее заготовленные дрова между камней. Я взял кусок какой-то более или менее чистой льняной ткани, валявшийся у стенки. Понюхав, убедился, что ткань чистая – наверняка держали про запас, на одежду. Достав ножик, я принялся распускать полотно на широкие полоски.
– Сейчас прокипятим их и наложим повязку.
Радей, в последние минуты начавший сильно потеть, лишь понятливо кивнул, уже с некоторым трудом заставляя себя сидеть. Видно, во время схватки он не замечал раны, но сейчас, когда адреналин отпустил его, новгородцу стало заметно хуже.
– Эй, спать пока нельзя! Перевяжем, покормим, тогда и отдохнешь. Не дай бог, тебе хуже станет, Радей. Ты единственный остался из нашей дружины, случись что с тобой, и я здесь камня на камне не оставлю.
Русич благодарно кивнул, и в этот момент, откинув полог, в шатер зашел Умир, один из десятников-варягов. Вместе с ним снаружи проникли и надрывные бабьи крики, переходящие в визг и перемежающиеся громким, довольным мужским хохотом.
– Воевода, половцев не осталось! Разбили всех, крепость наша…
– Умир, – я сурово посмотрел в глаза северянину, – сейчас же пошли за лекарем и собери мне всех десятников. И быстро! Мы не знаем, есть ли поблизости другие половецкие отряды. Может статься, пока вои разгуляются, налетит еще с сотню степняков да порубит всех теплыми, прямо на бабах. Так что половчанок до вечера оставьте в покое. Сейчас же соберите всех наших раненых, сложите убитых отдельно. Расставьте дозоры у леса и на стене, в шатрах снаружи крепости пошукайте припасы съестные. И вот еще что: здесь были наши полонянки. Узнаю, что хоть одну силой взяли, «попутав» с местными бабами, голову отрублю лично. Ты понял?!
Варяг с удивлением и одновременно некоторым трепетом громко воскликнул:
– Да, воевода!
– Так беги же, исполняй!
Половчанка зашевелилась на лежаке. Похоже, я нанес слишком сильный удар, потому что девушка проспала практически весь вчерашний день и всю ночь, приходя в сознание только пару раз. В последний мать напоила ее мясным бульоном, оставшимся после того, как жена вождя сварила нам с Радеем сочные куски баранины. Я бы, правда, предпочел обжарить ее на углях, и вообще не очень-то и люблю это мясо из-за специфического привкуса, но, как оказалось, животные степняков его практически не имеют. А возиться с шашлыком было просто лень.
Воинство всю ночь гудело… Нет, лично мне претит то, что творили с женщинами, захваченными в крепости, и теми, кого успели перехватить на стойбище. Но это раннее Средневековье, традиции отдавать захваченные с боя города на разграбление практически нерушимы. Да, я мог бы запретить своим воинам бесчестить баб, настроив большую часть дружину против себя – варягов и касогов уж точно. Но когда я увидел, в каком удручающем состоянии находились наши русские полонянки – синие от побоев, в лохмотьях, практически неспособные выпрямиться из-за сильных болей внизу живота… Короче, какой мерой меряете, такой вам и отмерено будет. Половцы пришли сюда захватчиками, мы лишь вернули свое. Остальное… остальное сопутствующие потери.
Так, по крайней мере, я пытался заглушить свою совесть, остро меня мучившую при особо громких вскриках половчанок, раз за разом пускаемых ночью по кругу.
Впрочем, к моему удовольствию, часть русичей, да и некоторые варяги, кто оставил в Тмутаракани семьи, отказались участвовать в насилии. Им я пообещал полуторную долю добычи и сформировал из них две смены дозорных. Третью укомплектовал из оставшихся, пригрозив смертью за ослушание в походе. Честно сказать, после всего пережитого руки чесались, так что говорил я серьезно, на самом деле намереваясь выполнить свое обещание. Наверное, именно поэтому их смена дозора, которую я не поленился проверить, поднявшись ночью, встретила меня бодрствующей и в полном составе.
