На службе зла полностью

Робин Эллакотт, северянка, поняла; Венеция Холл, столичная адвокатесса, осталась в неведении. В Кумбрии архангелами называли полицейских.

– Как вы сказали, простите? – Она изобразила вежливую растерянность.

Папа-Злодей припарковался у дома отлученной жены. Вот-вот могли появиться его сыновья, идущие с няней на игровую площадку. Робин должна была зафиксировать любую попытку сближения. За это ей платили деньги.

– Легавая! – агрессивно выплюнул Брокбэнк.

– Легавая? – Робин постаралась включить недоверчивые, а потом смешливые нотки. – Да что вы, конечно нет!

– Не врешь?

Из подъезда показалась рыжеволосая нянька. Робин услышала, как открывается дверца автомобиля. Пришлось изобразить оскорбленную добродетель.

– Не имею такой привычки. Если вас не заинтересовало наше предложение, мистер Брокбэнк…

У нее слегка вспотели ладони. И тут, к ее удивлению, он сказал:

– Ладно, можно и встретиться.

– Отлично. – На глазах Робин нянька выводила на тротуар двух мальчиков. – Где вы базируетесь?

– В Шордиче, – ответил Брокбэнк.

Нервы у Робин была натянуты как струны. Значит, он в Лондоне.

– В каком месте вам будет удобно?..

– Что там за кипеж?

Это нянька заверещала при виде Папы-Злодея, который приближался к ней и детям. Один из мальчишек заголосил.

– По правде говоря, сегодня моя очередь забирать сына из школы, – сказала Робин, перекрывая крики и вопли.

На другом конце вновь повисла пауза. Непринужденная Венеция Холл нарушила бы ее не задумываясь, но Робин сковала беспричинная, как она пыталась себе внушить, тревога. И тут Брокбэнк, к ее ужасу, спросил нараспев, дыша ей в ухо:

– Мы знакомы, девочка?

Робин хотела ответить, но у нее перехватило горло. Связь прервалась.

– С Брокбэнком полный провал, – выдавила Робин. – Я жутко виновата… Сама не понимаю, как можно было так сплоховать! Да к тому же Папу-Злодея не сфотографировала, потому что стояла слишком близко.

В пятницу Страйк появился в агентстве ровно в девять утра, но не сверху, из мансарды, а снизу, с улицы, – при полном параде и с рюкзаком за спиной. Опять. Робин слышала, как он, поднимаясь по лестнице, напевал себе под нос. После ночи, проведенной у Элин. Робин позвонила ему накануне, чтобы доложить о звонке Брокбэнка, однако Страйк не мог долго разговаривать и перенес обсуждение на завтра.

– К черту Папу-Злодея. Щелкнем его в другой раз, – говорил Страйк, хлопотавший над чайником. – А с Брокбэнком ты отлично управилась. Мы теперь знаем, что он в Шордиче, что затаил на меня злобу и что заподозрил в тебе легавую. Интересно, почему он насторожился: потому, что лапал детишек во всех концах страны, или потому, что недавно зарезал юную особу?

C тех пор как Брокбэнк прошипел ей в ухо свои три прощальных слова, Робин ходила как пришибленная. Вчера вечером они с Мэтью не перекинулись и парой слов; не зная, как преодолеть внезапное и не до конца понятное чувство беззащитности, Робин возлагала все надежды на встречу со Страйком, который – единственный – мог истолковать зловещий вопрос: «Мы знакомы, девочка?»

Сегодня она хотела бы видеть Страйка серьезным и собранным, каким он был, когда запретил ей расхаживать по улицам в темноте, потому что расценил посылку с отсеченной ногой как угрозу. Но человек, который сейчас бодро заваривал себе кофе и балагурил насчет педофила и убийцы, при всем желании не мог привести ее в равновесие, а тем более представить, каково ей было слышать в ухе дыхание Брокбэнка.

– Мы теперь знаем о Брокбэнке и кое-что другое, – сдавленным голосом выговорила Робин. – Там, где он живет, есть маленькая девочка.

– Совсем не обязательно. Мало ли где он мог забыть свой телефон.

– Что ж, – сказала Робин, – если уж ты поборник точности, скажу иначе: мы теперь знаем, что он находится в тесном контакте с маленькой девочкой.

Она отвернулась, делая вид, будто разбирает корреспонденцию, прихваченную с коврика под дверью. Робин кольнуло, что Страйк напевал, поднимаясь по лестнице. По всей вероятности, ночь, проведенная с Элин, дала ему возможность забыться, отдохнуть и набраться сил. Робин тоже хотела бы отключиться от своей гипертрофированной бдительности и холодных молчаливых вечеров. Пусть даже она рассуждала непоследовательно – это не уменьшало ее обиду. Она сгребла со стола умирающие розы и сунула их в корзину для мусора черенками кверху.

– Этой маленькой девочке мы все равно ничем не поможем, – сказал Страйк.

Робин захлестнул гнев.

– Хорошо, давай я тоже не буду о ней переживать, – бросила она.

В руках у нее был конверт с присланным счетом; она нечаянно разорвала пополам и то и другое.

– По-твоему, это единственная малышка, рискующая стать жертвой педофила? Таких в данный момент сотни, причем только в Лондоне.

Ожидавшая, что он смягчится, заметив ее гнев, Робин резко обернулась. Страйк смотрел на нее с прищуром, без малейшего сочувствия.