- Мышастый, мать-то мы в лучшую клинику положили, ты не думай. И, знаешь что, - у нее дене-е-ег… до хрена! Прямо уж не знаю - откуда, но, подозреваю - не-ме-ря-но! Это я - чтоб ты знала. Учти, все - тебе, даже и не думай! Я сейчас вспоминаю, как ты всю жизнь тут бедовала… как мой отец, добрая душа, тебя подкармливал… Худющая, бродячая… как бездомная собака!… - Вдруг он скривился, всхлипнул… Вера удивленно и растроганно подалась к нему: неужто всплакнул, Серый? Постарел, бедняга…
- Ну, брось… - мягко проговорила она, обнимая его за плечо. - Ты еще вспомни, как научил меня курить в пятнадцать лет…
- Пап, надел бы ты рубашку, - сказала дочь, - сидишь распустехой…
…Мать вдруг качнула головой и открыла глаза. Минуты три смотрела на дочь безо всякого выражения, так что Вера даже усомнилась в словах доктора. И вдруг слабым, но ясным голосом сказала:
- Ты что?… Чего ты? Явилась… Ну, что ей сказать на это?
- Явилась привет передать. Лидусю помнишь, - соседку? На Васильевском…
Мать помолчала, и таким же ясным слабым голосом сказала:
- Нет. Не помню… что за соседка… Ты, Верка, всегда дурноватая была…
Вера собралась уже подняться и уйти отсюда, не понимая - что за блажь пришла ей в голову - мчаться в Ташкент за каким-то разговором, которого просто не может произойти.
- Вот, подыхаю… - вдруг сказала мать… - Давно пора… должна была… вместе со всеми, тогда… С мамой, папой… С Володей… Сашей… Если б тогда померла, я бы в рай попала…
- Ну вот, видишь… Рай! А говоришь, что Лидусю не помнишь…
Мать опять качнула головой на подушке, проговорила:
- Лидуся… добрая была…
Вера наклонилась к ней, взглядом мгновенно охватывая, отпечатывая в себе эти сухие морщины, обтянутый кожей острый подбородок, круглые мослы монгольских скул… Под простыней лежало тело, в котором она, Вера, была кем-то случайно зачата и чудом не выкинута на помойку…
- Ната-ашка хо-одит… - тяжело протянула, как простонала, мать… - Наташка хорошая… Циля тоже хорошая… только давно… и Хадича, узбечка… дала мне молока…
Боже, подумала Вера, всю жизнь барахтаясь в пучине зла и вражды, алчности и преступления, сейчас, на пороге смерти, эта нищая перебирает крохи доброты, которые ей перепали…
- Мама… - проговорила она. - Я приехала повидаться и… попрощаться с тобой… Давай простим друг другу все.
- Ты богатая? - спросила мать.
Вера выпрямилась… Окинула взглядом высохшее, почти детское - под простыней - тело.
- Я не нуждаюсь…
- Тогда… - мать показала глазами на тумбочку, где в литровой банке стояла вода, а рядом пиала с надбитым краем. Быстро наклонив банку, Вера налила воды, приподняла голову матери, поднесла пиалу ко рту. Та отпила немного…
- Тогда… я деньги и квартиру Наташке с Серегой завещаю…
- Конечно! - отозвалась дочь и подумала - артистка, артистка до мозга костей, до последнего вздоха… Играется сцена "кончина справедливой матери".
- У меня денег много… - говорила мать с одышкой… - Я собирала, собирала… Мне было все равно - на чем их делать… А сейчас все время думаю - для чего?… Вспоминаю разных людей… Это ужасные деньги… Они давят… вот сюда, на грудь…
- Ты, наверное, устала… - сказала Вера… - Я сейчас уже пойду…
- Подожди! - с неожиданным напором проговорила мать и, словно исчерпала этим возгласом все силы, опять закрыла глаза…
Лежала так минут пять… Вера терпеливо сидела рядом, ждала, на тот случай, если мать снова заговорит. И та заговорила…
- Я подохну… хорошо, пусть… так и надо… правильно… Вокруг меня было только зло, грязь… обман… и… я была совсем одна… Я всех ненавидела, всех… не было сил жить как человек… Я сама стала злом… Я, Верка, людей убивала… Я отомстила кое-кому, отомстила… Машу помнишь? Я ее в трамвае узнала… Столько лет мечтала… - вот, встречу - задушу своими руками… а тут так повезло… И я за ней до самого дома… я…
- Ну ладно, мама! - в сердцах воскликнула Вера, превозмогая в себе желание броситься отсюда, от этой койки, от этих кошмарных откровений куда-нибудь прочь, на воздух… - Ты эту исповедь прибереги уже для другого судьи…
- Нет, подожди! Я вот что… Я всегда хотела тебя спросить… - мать переждала спазм в горле, икнула, глубоко задышала, словно освобождаясь… и облизнула губы…
- Хотела спросить: еще когда ты маленькая… ты была другая… ты с детства хотела быть другой… К тебе зло не прилипало… Ты просто… в другую сторону смотрела. Почему? Как ты это поняла? Почему ты стала… другой?… Я тут все думаю - может, имя держало? Федя тогда назвал… сказал - вера держит… над грязью… А? Да? Значит, правда? Почему у тебя… откуда… были силы?
Вера продолжала разглядывать неживое, иссушенное тоскливой смертью лицо на подушке, и думала, что вот только сейчас мать и начнет жить по-хорошему… Она уже видела картины, которые напишет, - где хорошая, добрая мать будет шить театральные костюмы, любить весь мир и до самой старости жить с дядей Мишей в любви и счастье…
Но, зная, что обречена помнить этот разговор всю оставшуюся жизнь и что нельзя сейчас произнести ни одного слова пустопорожней жалости, она сказала просто:
- Я ведь художник, мама… Эпилог
