– Вот что я тебе скажу, Джонсон. Давай хорошенько пообедаем за счет Хейла и компании, поднимемся в люкс, подтащим к окну два кресла, задерем ноги и основательно поговорим.
– О чем?
– О симметрии.
Когда они открыли окна, из надвигающейся тьмы над озером донесся иногда приглушаемый порывами ветра звук движения автомобилей по шоссе Лейк-Шор-драйв, оживлявший дугу красных и белых огоньков, которые двигались двумя потоками далеко внизу. Белая тюлевая занавеска колыхалась под весенним ветром, и они ощущали влажность воздуха, проходившего над водой, – слева их лица были немного суше, чем справа.
– Даже глядя на такой вид, – сказал Джонсон, – я размечаю его по радиусам дальности. – Он имел в виду дальность стрельбы винтовки, автомата, пулемета, миномета, танка, крупнокалиберного пулемета и гаубицы. – У тебя тоже так?
– Нет, но иногда я боюсь ложиться спать: мне кажется, что гражданская жизнь – это сон, и если я усну, то проснусь в какой-нибудь холодной дыре в Германии. Меня все время преследуют мысли о солдатах, которые не вернулись, и о тех, что теперь спрятаны в больницах, без челюсти, без половины лица, без ног, с телами в шрамах и ожогах, о тех, при виде которых все остолбенеют, когда они вернутся в свои города и поселки. Нам-то повезло, выбрались… – сказал Гарри.
– Но ты больше ничего не боишься, верно?
– В физическом плане пока ничего не боюсь. Моему тестю – который только что заплатил за наш обед – почти шестьдесят. Он говорит, что рисковать всем, чем только собираешься рискнуть в жизни, надо, пока ты молод, – а с его точки зрения, это относится и к нам, – потому что риск ненавидит старость. Предпринимай опасные шаги, пока у тебя еще есть возможность и время восстановиться. Вот почему я тебя сюда пригласил.
– Догадываюсь. «Дрейк»…
– Чтобы попросить об одолжении. О большем, чем одолжение.
Джонсон перевел взгляд от вида с высоты на Гарри.
– Что бы тебе ни понадобилось, заранее могу сказать, что сделаю это. Сам знаешь. Если только не придется кого-то убить или ограбить банк.
Гарри замер совершенно неподвижно. Потом опустил голову.
– Так-так, – сказал Джонсон, наклоняясь к подоконнику, словно судья, собирающийся встать с массивного кожаного кресла в своем клубе. – Что же это?
– Банки здесь ни при чем.
– Это человек?
– И не один.
– Сколько?
– Может быть, полдюжины.
– Полдюжины? Война закончилась, Гарри, – сказал Джонсон.
– Не для всех.
– Для меня – да.
– Ну и хорошо. Все нормально. Я другого и не ожидал. Не беспокойся.
– Я не сказал «нет». Что случилось?
– В сущности, дело вот в чем: если у тебя в доме пожар, ты звонишь пожарным, и они приезжают как можно быстрее. Если кто-то грабит банк, туда как можно быстрее приезжают полиция и ФБР. Там может случиться перестрелка. Они могут убить грабителей, сами могут погибнуть. Но с организованной преступностью все по-другому. Если тебя обирают, если тебя бьют, поджигают твой дом, убивают тебя, если сопротивляешься… если крадут у целого города, запугивают буквально весь народ, наживаются на проституции и подпольных боях, занимаются заказными убийствами, подкупают полицию и суд, похищают детей с целью выкупа… если ты идешь в полицию с такими вещами, там не только ничего не сделают, но кто-нибудь из них доложит о тебе, если будешь упорствовать, и тебя убьют.
– Это с тобой происходит? Ты серьезно собираешься это сделать?
– Меня выживают из бизнеса. Убили одного из моих работников. Меня самого избили до полусмерти. Они правят городом, и им это нравится. Видно по их лицам. Расхаживают, словно короли.
– А что насчет ФБР?
