На солнце или в тени полностью

И ее поза в этом чертовом кресле, когда она одна дома – наклонилась вперед, руки лежат на коленях, пристально смотрит в окно, смотрит на узкую шахту солнечного света между высотными зданиями, – в такой позе у нее выпирает живот, сминаясь мягкими складками жира.

У нее был настоящий шок, когда она это заметила в первый раз. Просто случайно взглянула в зеркало.

Не признак старения. Просто она набирает вес.

Это подарок на день рождения. Сколько тебе исполняется – тридцать два?

Она немного смутилась. Да, тридцать два.

Она не смотрела ему в глаза. Сделала вид, что ей не терпится развернуть подарок. (Судя по размеру и весу коробки – еще одна пара чертовых туфель на шпильке.) Сердце бешено колотилось в исступлении страха.

Если бы он знал. Тридцать девять.

Это было в прошлом году. Следующий день рождения приближается неумолимо.

Она его ненавидит. Хочет, чтобы он умер.

Только тогда она больше его не увидит. И жена получит страховку.

Она не хочет его убивать. Она не из тех, кому нравится делать больно другим.

Но если честно, ей хочется его убить. Просто нет выбора: очень скоро он ее бросит. Она больше никогда его не увидит, у нее ничего не останется.

Сидя дома одна, она все понимает. Потому и спрятала под сиденьем портновские ножницы. В последний раз.

Она скажет, что он ее бил, грозился убить, схватил за горло и стал душить. У нее не было выбора – пришлось схватить ножницы и ударить, в отчаянии, ударять снова и снова, не имея возможности ни дышать, ни позвать на помощь, пока его грузное тело не оторвалось от нее, брызжа кровью, и не грохнулось на ковер, в зеленый прямоугольник света.

Ему явно больше сорока девяти, она уверена.

Однажды ей удалось взглянуть на его удостоверение. Когда она рылась в его бумажнике, пока он спал и храпел, как больной носорог. Ее поразила его фотография в молодости – на снимке он был моложе, чем она сейчас, – густые черные волосы, взгляд буквально впивается в камеру, глаза горят. В военной форме, такой красивый!

Она подумала: Где этот мужчина? Я могла бы его полюбить.

Теперь, когда они занимаются любовью, она отрешается от происходящего, представляя его таким, каким он был раньше. Молодым. Тем человеком, к которому она могла бы испытывать искреннее чувство.

Ей слишком часто приходится притворяться. Это так утомляет.

Притворяться, что она счастлива и довольна своим телом.

Притворяться, что она счастлива, когда он к ней приходит.

Больше ни одна секретарша у них в конторе не может позволить себе квартиру в этом доме. Что правда, то правда.

Чертова квартира так нравилась ей поначалу. Теперь она ее ненавидит. Он покрывает расходы. Тщательно проверяет счета, словно боится переплатить.

Вот тебе на первое время. Побалуй себя, дорогая.

Она его благодарит. Она хорошая девочка и всегда его благодарит.

Побалуй себя! С теми деньгами, которые он ей дает. Пара десяток, иногда даже двадцатка! Господи, как же она его ненавидит!

Ее рука дрожит, сжимая ножницы. Просто хочется почувствовать прохладу металла.

Она так и не решилась сказать ему, что ненавидит эту квартиру. Встречает в лифте старух, некоторых – с ходунками, и все эти старухи поглядывают на нее. Пожилые семейные пары. Все поглядывают на нее. Неприветливо. С подозрением. Как секретарша из Нью-Джерси может позволить себе «Магуайр»?

Сумрачное помещение на третьем этаже, словно темная зона души, куда не пробивается свет. Потертая мягкая мебель, матрас уже провисает, как тела в сновидениях, которые мы чувствуем, но не видим. Но она каждый день застилает чертову постель, даже если никто, кроме нее, этого не увидит.

Он не любит беспорядка. Он рассказывал ей, как научился правильно застилать постель. В армии, в 1917 году.

Главное, говорит он, постель надо застилать сразу, как встанешь.

Туго натягиваем покрывало. Подтыкаем уголки – потуже. Чтобы никаких морщинок! Разглаживаем рукой. Ребром ладони. Еще раз!

Он дослужился до старшего лейтенанта. Уволился в этом звании. Военная выправка чувствуется до сих пор. Спина прямая как палка. Может, даже больная. Артрит? Шрапнель?

Она часто задумывалась: Доводилось ли ему убивать? Пулей, штыком? Голыми руками?

Что она никогда ему не простит, так это то, как он сразу отстраняется от нее, когда получит свое.

Его липкая кожа, волосатые ноги, пучки жестких, колючих волос на плечах, на груди, на животе. Она любит, когда они с ним засыпают в обнимку, но такое происходит редко. Она ненавидит, как дергаются его ноги. Ненавидит, как он водит носом по ее коже, как будто обнюхивая. Как он мгновенно вскакивает с нее, когда кончит, скотина.

Он так ее хочет, что аж трясется, а потом все внезапно завершается: они опять каждый сам по себе, он – в своих мыслях, она – в своих.