— Зайдем ко мне, напиться дам? Ну пойдем, пойдем, — взяла она его за рукав гимнастерки, когда Андрей отрицательно мотнул головой. — Худо тебе, сынок, вижу я. Лица же нет, побелел весь.
Они зашли в дом, Андрей тяжело опустился на стул. Женщина налила ему кружку, он жадно выпил воды, потом вынул папиросы.
— Кури, кури, — поспешно сказала она в ответ на его вопросительный взгляд.
Андрей сильно затянулся, потом еще, еще, но глубокие затяжки не помогали прийти в себя. И вдруг женщина спросила:
— Кто у тебя… там, сынок? — и показала рукой в сторону станции.
Он вздрогнул от неожиданности вопроса и ничего не ответил, тогда она продолжала:
— Видала я, как стоял ты там, возле путей, ну и догадалась. По первому разу глядеть на такое страшно… А мы-то навидались. Часто их по нашей улице гонят. Так кто? Отец, наверно?
Андрей кивнул.
— Вот оно как, — вздохнула она и сокрушенно покачала головой. Немного погодя тихо спросила: — Как воевать-то будешь, сынок, ежели война начнется?
Он поднял голову. О чем это она? Он не понимал связи между тем, что увидел, и словами женщины. Он нахмурился, стараясь вникнуть, но ему было не до этого, перед глазами стояло увиденное.
— Да чего я, может, даст бог, и не будет войны, — перекрестилась она и предложила еще воды.
— Спасибо, пойду я… — поднялся Андрей.
Пошатываясь, добрался он до станции, но в помещение вокзала, где договорились встретиться с Погостом, заходить не стал — ему было не до него, да и вообще ни до кого. А Погост дождется пассажирского, на котором они должны были возвращаться, и доедет один. Андрей пошел на станционные пути, отыскал среди составов товарняк, идущий на восток, забрался на тормозную площадку одного из вагонов, сел на скамейку, и только тут прорвался у него так долго сдерживаемый стон.
Вскоре поезд тронулся. Застучали на стыках вагоны, изредка резал ухо протяжный и тоскливый гудок паровоза. Андрей сидел скрючившись, обхватив голову руками такого отчаяния и безнадежности он не испытывал никогда. Даже при аресте отца. "Отец — на коленях, отец на коленях…" стучало в голове, и, казалось, то же самое выстукивали вагонные колеса…
Об отце он думал постоянно. Так же постоянна была и боль, но до увиденного сегодня он не представлял, да и не мог представить всего ужаса и кошмара совершившегося с отцом… Ведь о лагерях он, как и все другие, знал только из фильма "Заключенные", где лагерные бараки выглядели чуть ли не живописно, где перековавшиеся инженеры-вредители были хорошо одеты, при галстуках и с серебряными портсигарами, где неотразимый урка Костя-капитан распивал водку, а романтичная воровка Сонька пела под гитару сердцещипательную песенку "Перебиты-поломаны крылья, тихой болью всю душу свело, кокаина серебряной пылью все дороги мои замело…". Где лагерные начальники были умны и обаятельны… Ничего, ничего страшного не было в этом фильме. И Андрей думал, что и его отец, конечно, работает по специальности, руководит какой-нибудь лагерной стройкой или проектирует, как и те инженеры из фильма. Тем более что в своих нечастых письмах он писал, что все хорошо и что ему ничего не нужно.
И вот это "хорошо"… И опять всплыл перед глазами серый шевелящийся в пыли огромный прямоугольник из тысячи людей на коленях…
И он, Андрей, молодой, сильный, совершенно бессилен что-либо изменить, помочь. Он даже не знает, кто виноват во всем этом и для чего все это. Он ведь уверен, что нет никакой вины у отца, но тогда что же это такое?
На правой стороне дороги показались вышки, и вскоре поезд проскочил мимо серых бараков, обнесенных проволокой. И тут Андрей вспомнил слова женщины: "Как воевать-то будешь, сынок?" Да, а как же я буду воевать, повторил он про себя. Как воевать?…
А до войны оставалось всего девять дней…
1981
