Тритон-Харитон бросил палку в коробку с охотничьим хозяйством, сдул с ладоней порох.
– Сан Саныч спрашивал, где ты… Вот увидишь, домой придёт.
Митьке не хотелось на эту тему распространяться. Он присел рядом на ступеньку и сказал:
– Жди, так и даст тебе батя ружьё!
– Даст, – уверенно сказал Стёпка. – Знаешь, как я здорово стреляю? Могу с лёту крякушу срезать.
Митька ухмыльнулся: мол, ври-ври…
– Мне батя раз дал выстрелить на озере: шпок – и утка!
– Шпок – и мимо! – сказал Митька. – Ты даже в небо-то не попадёшь… А то: шпок – и утка!
Стёпка заёрзал на ступеньке, засопел. Светлые глаза его сузились, как у кошки. Митька знал, что Тритон-Харитон не врёт, но такое уж у него сегодня скверное настроение было. Хотелось, позлить приятеля.
– Вру? – спросил Стёпка.
– Врёшь, – сказал Митька и на всякий случай отодвинулся.
Стёпка поднялся и направился в сени. Через минуту вышел с охотничьим ружьём. Разломил его пополам, вложил патрон и стал озираться: во что бы пальнуть.
– А батя? – спросил Митька.
– В поселковом.
– Может, в лес?
– И здесь хорошо…
– Услышат! – всполошился Митька. – Попадёт.
– Тебе-то что? Мне ведь попадёт… – усмехнулся Стёпка. – Полезем на чердак. Там никто не увидит.
По лестнице забрались на чердак. Тут было темно и пыльно. Пахло кошками и прелой кожей. Единственное круглое окошко было высоко. Пододвинули ящик с каким- то хламом. Сначала в окошко посмотрел Стёпка, но никакой цели не обнаружил. Митька тоже долго вертел головой: ничего подходящего. Одни крыши. Ага, есть цель! Метрах в двадцати на кирпичной трубе стояло закоптевшее ведро.
– Ишь кто-то додумался! – сказал Митька. – Ведро взгромоздили.
– Это чтобы тяга лучше была.
– Весь вид портит, – сказал Митька. – Пали в ведро!
Стёпка просунул в окошко двустволку и, прижавшись щекой к прикладу, стал целиться. Митька весь напрягся, ожидая выстрела, даже глаза закрыл. Наконец оглушительно бабахнуло. Что-то затрещало, загрохотало. С потолка посыпались на голову щепки, едко запахло порохом. Митька открыл глаза: Стёпки на ящиках не было. Он с двустволкой в руках стоял на коленях возле опрокинутого ящика.
– Чего это ты свалился? – удивился Митька.
– Пороху, видно, переложил… – сказал Стёпка, морщась и потирая плечо. – Ну и двинуло!
– Попал?
Стёпка ничего не ответил. Митька перевернул ящик, осторожно взобрался на него и выглянул из окошка. На кирпичной трубе ведра не было.
– Ну как? – спросил Тритон-Харитон.
– Ведра нету… – сказал Митька. – Думаешь, я бы не попал?
Стёпка вытащил из кармана патрон и зарядил.
– На, стреляй!
Митька взял ружьё и просунул ствол в окошко. «Может, он и в этот патрон пороху переложил… – подумал Митька. – Саданёт прикладом – костей не соберёшь!»
– Куда стрелять-то? – спросил он.
– Куда хочешь.
Митька две долгие минуты смотрел на крошечную мушку, но нажать на курок так и не решился. Спрыгнул с ящика и протянул Стёпке ружьё:
– Чего попусту палить-то? Вот если бы…
– Ладно, – сказал Тритон-Харитон. – Если бы да кабы… Полезли долой!
– Стёп, – спускаясь вслед за приятелем по шаткой лестнице, сказал Митька, – я нашел силок… Тот, который ты в огород бросил.
Стёпка что-то промычал в ответ.
– Хороший силок, – сказал Митька,
– А филин?
– Что филин? – не понял Митька.
– Улетел… – сказал Стёпка. – Думаешь, он тоже вместе с ними богу молится? Улетел.
Митька нахмурился и замолчал.
– На Козий Луг пойдём? – спросил Тритон-Харитон. Он полил себе на взъерошенную голову из умывальника, причесался гребнем.
Захватив мяч, мальчики вышли на улицу.
– Гляди, кто стоит! – толкнул в бок приятеля Митька.
Возле ворот соседнего дома стояла тётка Лиза-Головастик и подозрительно смотрела на ребят. В руках она держала изрешечённое дробью ведро.
Всю ночь по крыше, по листьям деревьев барабанил дождь. Из окна было видно, как меж берегов колыхался плотный белый туман. Будто облака спустились с неба в Калинку.
Мать поднялась рано. Полежав немного, встал и Митька.
– Небось после такого дождя грибов прорва, – сказала мать. – Сходил бы после школы в лес… Не надоело вам этот футбол гонять?
– Не пойду, – отмахнулся Митька. – Мокро. Темно.
Мать затопила печку, в огонь поставила большой чугун. Когда вода нагрелась, ножом отогнула ржавый гвоздь и отворила дверь в другую комнату, в которую со смерти отца никто не заглядывал. Митька, удивлённо подняв брови, смотрел на мать. Она взяла тряпку, ведро с тёплой водой и всё это отнесла в комнату.
– Ты чего это вздумала? – удивился Митька. – Нам и тут не тесно.
Мать молча тёрла мокрой тряпкой крашеные половицы. Митька переступил порог отцовской комнаты, в первый раз после его смерти. Здесь всё так же, как было при отце. Большой незастланный дубовый стол, резная крашеная этажерка с книгами и газетами, сундук, в котором хранились охотничьи припасы. На стене двустволка, а под ней переломленные пополам высокие болотные сапоги. Толстый слой серой пыли покрывал все вещи. И запах в комнате был спёртый, нежилой.
– Теперь тут будем жить? – тихо спросил Митька. Он стоял на пороге и смотрел на окно, за которым шевелилась кленовая ветка.
