И побыстрее, пока даже та небольшая сумма, что есть, не разлетелась на пирожные! Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не глядеть на оставленную на столе купюру с сожалением. Всю светскую выучку приложить пришлось, чтоб обронить ее с должной небрежностью. Мелькнула мысль: а многие ли из тех беспечных господ, на которых он глядел издалека в кофейнях Петербурга, так же страдали, расставаясь с деньгами?
— Вы говорили, что в Екатеринославе ничего приличного не сошьют! — процедил Алешка.
Вот же… тварь злопамятная!
— Клянусь, тут же все отдам прислуге, как только прибудет гардероб из столицы! — Митя прижал руку к сердцу.
— Хотелось бы взглянуть! Надеюсь, к началу сезона посылка поспеет? — с деланной озабоченностью спросил Алешка.
— Надеюсь… — выдохнул Митя. Пожалуй, ему срочной нужен тот портной, чьи сюртуки можно выдать хотя бы за берлинские! Тоже ведь столица… А пока… Быстрый шаг в сторону, мгновенно обойдя Алешку и… Митя оказался так близко от Лидии, что выбившиеся из золотистой косы волоски пощекотали ему нос. Та замерла, почувствовав его рядом, вскинула голубые, как васильки глаза… и розовые губки тронула чуть смущенная и… довольная улыбка. Лидия потянулась к нему и…
Митя отвернулся.
— Зинаида, позвольте же вашу руку! А вы, Ингвар, предложите руку Аде… вы же хотите расспросить, кого она тут учит, если все крестьянские дети остались в деревне?
— Здесь есть рабочие… и большинство из них недавние крестьяне.
— Да-да, Ингвару интересно! — кивнул Митя, кладя руку Ады Ингвару на локоть прежде, чем тот успел сунуться к предмету своего обожания. Если Ингвар сам не понимает, что смешон, таскаясь за Лидией как телок на веревочке, не Мите его учить. Но шествовать с привычной свитой он Лидии не позволит. Месть неверной!
Митя смотрел на дом и казалось ему, что он уже видел эти полуколонны на фронтоне и вывеску: «Домъ модъ для дамъ и господъ». Только сообразить — где и когда — никак не мог. В одном был уверен — дом этот ему не нравится. При одном взгляде на него начинало мутить и подташнивать и больше всего хотелось попросту повернуться на каблуках, да и убраться прочь как можно скорее. А сестрички Шабельские станут глядеть ему вслед и гадать: зачем он с ними напросился? С Алешки станется и вслух спросить. Чего Мите не хотелось даже больше, чем тут оставаться — это выглядеть дураком, который и сам не знает, чего хочет.
— Вижу, здесь не только для дам! — процедил Митя.
Младший Лаппо-Данилевсикй ответил ему невозмутимо-холодным взглядом.
Модистка сестричек Шабельских обреталась на самой окраине «чистого» района — прямиком за домом уже торчали трубы пресловутой «Фабрики». Но сам дом лоснился от свежей штукатурки. По одну сторону от общего входа была нарисована дама в палевом туалете, по другую — господин, в угольно-черном, намекая тем самым, что обшиваться дамы и господа будут отнюдь не вместе, а по отдельности, с соблюдением всех приличий. Впрочем, на белоснежном жилете господина чья-то дерзновенная рука коряво намалевала слово из трех букв, эти самые приличия безжалостно поправ. И еще стрелку вниз пририсовала, чтоб без ошибок.
— Однако… — протянул Митя, мастерски приподнимая одну бровь.
— У фрау Цецилии губернаторское семейство туалеты заказывает! — на щеках у Лидии вспыхнул румянец, она посмотрела на Митю гневно, будто это он изрисовал жилет непристойностями. — Настоящий венский стиль!
— С легким налетом житомирского? — Митя продолжал пристально изучать нарисованного господина. Это давало ему возможность справиться и с тошнотой, и со странными скачками чувств — впервые в жизни ему не хотелось к портному! Совсем! Может, от того, что жилет нарисованного господина не просто расписан неприличными словами, но еще и крой безнадежно устарел?
— Некоторые молодые люди мнят себя великими знатоками. — Лидия оскорбленно выпрямилась, и даже лопатки ее под тонким муслином платья изобразили презрение. — Mesdemoiselles, пойдемте! — кивнула она сестрам, и величественно вплыла в распахнутую Алешкой дверь.
Громко зазвенел колокольчик над притолокой, на них дохнуло смесью паркетного воска, духов, кожи, и распаренной под утюгом шерсти. Митя глубоко, всей грудью вдохнул, чувствуя как засевшая, точно шип, тревога начинает медленно отступать под напором знакомых и всегда — всегда! — мирных и безопасных запахов. Отступает, здесь, в этом царстве выточек и оторочек.
Девочка-ученица, тощая, будто ее сроду не кормили, и такая же мрачная, сделала неуклюжий книксен, запутавшись в подоле длинного платья, и едва не пошатнулась, когда на руки ей одна за другой падали шляпки сестричек Шабельских.
— Фрау сейчас выйдет. — прошелестела она в венчающий эту пеструю груду Алешкин цилиндр.
— А я пойду, — буркнул Ингвар, прижимая к себе реалистскую фуражку, будто девчонка пыталась отобрать ее силой.
