– Ложь про печатный двор, – отчётливо сказал он, как если бы точно знал, что говорил. И напомнил, что было понятно им двоим, но звучало бессмыслицей невольным свидетелям за столом: – У подлого шакала были золотые монеты в красном бархатном кошеле с белым орлом. Полученные за обещание вонзить нож в спину царского разведчика, который мешал шведскому сановнику и одному боярину. – Он ощерился в издевательской насмешке и продолжил, старым знакомым подмигнув насторожившемуся Плосконосу: – Но не воспользоваться шакалу золотом. А?
Злоба исказила лицо Плосконоса. Он вскочил, толкнул животом длинный стол, а икрами ног лавку, так что сидящие вокруг, каждый по своему, выразили недовольство, отвлеклись от еды и питья.
– Ты?! – прохрипел он в ярости и выхватил скрытый одеждой узкий четырёхгранный нож.
Сразу же броситься на Удачу ему помешал сосед немец из наёмников, успевший намертво, словно клещами, обхватить сзади его правый локоть. Плосконос с резкого поворота, ударом другого локтя разбил немцу нос, оттолкнул его спиной, но немец оказался упрямым, падая на приятелей иноземцев, не ослабил хватки, повалил с собой.
– Москва – Третий Рим! – монах за другим столом вдруг вскинул на шум ругани и возни тел сморенную хмелем патлатую голову и звучно трахнул кружкой о блюдо.
– Он доносчик Морозова! – объясняя Расстриге, спокойно показал Удача на Плосконоса. И, как ни в чём не бывало, опустился на своё место.
– Доноситель Морозова! – отозвался кто‑то услышавший его пронзительно высоким, полным ненависти выкриком.
На Плосконоса навалились одни, за него вступились другие, и грохот опрокинутых стола и лавок смешался с топотом сапог по другим столам, звоном и треском бросаемых кружек, блюд, деревянных ложек, криками торжества и проклятий, которые сопровождали падение тел, удары кулаков и всем, чем придётся. Выбежав из поварской с деревянной, для смягчения ударов обмотанной свиной кожей дубинкой хозяин харчевни в сопровождении вышибалы, увальня с пудовыми кулачищами, ворвались в гущу дерущихся, чтобы разнять их. Но сами оказались поглощёнными всеобщей потасовкой, словно лодка бурлящим водоворотом. Казалось, только Удача не принимал в этом участия. Он сидел в углу и сумрачно пережёвывал, что с блюда на коленях отщипывал от курицы и отправлял в рот. Время от времени он вяло отпихивал падающих к нему, отступающих, как если бы происходящее в зале ему досаждало и только.
С подбитым глазом, в разодранной рубахе и с одним серым рукавом на руке, который только и остался от сорванного в драке кафтана, Плосконос вылетел на четвереньки за дверной порог, там получил под зад несколько пинков, а пока поднимался на улицу, в него щедро летели кости и объедки. Оказавшись снаружи окна харчевни, он зло сплюнул на стекло розовой слюной, отёр ладонью разбитые в кровь губы и, отступая, налетел на белобрысого худого парня, который застыл с разинутым ртом.
– Что уставился? – хрипло рявкнул Плосконос и грубо оттолкнул парня в сторону.
Поддев носком сапога истерично лающую дворнягу, он направился прочь, дрожа от желания и намерения люто отомстить Удаче, на ходу сжимая‑разжимая пальцы, сводимые непроизвольной судорогой от бешеной потребности вцепиться во вражье горло, чтобы разорвать его в одно мгновение.
9. Ночное убийство
Нехорошая выдалась ночь. Тревожная. То вдруг ясная, светлая, лунная, то вдруг густая темень накроет землю, мрачная и недобрая. Низкие облака хищными стаями плывут и плывут, спешат над Москвой; гонимые северным ветром, они будто высматривают на пути, где помочь преступлению и оставить по себе злую память. Предместья, слободы, бессчётные улицы обезлюдели, притихли, всё живое попряталось по неприступным домам за крепкими частоколами заборов. Даже псы не смеют подать голос без крайней в том нужды.
Казалось, только разбойники могут решаться в такое время появиться на улицах Зарядья. Тихо вошедшая в небольшую спальню и постоявшая в ней девушка замерла, когда заметила мелькнувшую от забора через подворье тень, на которую не залаяли собаки. Она хотела скорее уйти из гостевой спаленки с уже неделю заправленной кроватью Удачи и не могла. Тело горело от неизъяснимого и невыносимого волнения, которое, как чарами, напустила на неё ночь и привлекла сюда непонятно зачем. Стоило прорехе в скоро плывущих тучах пропустить яркий лунный свет, как снаружи стали видны две ладони, которые показались снизу и ухватились за откос за окном. Дарья на непослушных вдруг ногах отступила, прижалась спиной к стене возле двери, но не издала ни звука. Ловкий мужчина подтянулся, толкнул и открыл створку окна. Потом со слабым шорохом перевалился через подоконник и гибко, точно змеёй, скользнул внутрь помещения и бесшумно встал. Он потянулся было за пистолетом и длинной шпагой, которые висели на гвоздях над кроватью, намереваясь забрать их, и неожиданно увидел девушку. Он как будто не поверил глазам. После секундного колебания, на цыпочках, словно кошка, неслышно приблизился, недоверчиво глянул в тёмные, широко раскрытые и лихорадочно блестящие очи.
