Тот взял листок и начал читать. Сначала ухмылялся и пожимал плечами, затем задумался. Карелин, видя, что поколебал все-таки упорство поручика, сказал:
— За абсолютную точность не ручаюсь, но при повторных, более точных исследованиях подобные расчеты могли бы пролить великий свет на теорию испарений и объяснить неразгаданные причины понижения и возвышения Каспийского моря и других водоемов.
— Ну, что ж…
Фелькнер кивнул, вернул листок Карелину и подал руку…
В десять вечера возвратился урядник.
— Отыскали, ваше высокоблагородие! — валясь от усталости, доложил он. — Штабс-капитан в двадцати верстах отсюда. Все живы-здоровы, а выплыть не могут. Ветер со стороны моря мешает.
— Ты передал мою записку?
— Так точно, передал.
Карелин не стал дожидаться штабс-капитана, ибо в один баркас все не поместятся, и переправился с командой на шкоут. Ночью с борта «Св. Гавриила» музуры увидели огонь на северной косе — это Бларамберг жег свою шлюпку. Рано утром Карелин отправил за ними баркас.
Был теплый, солнечный день. Парусники «Св. Гавриил» и «Св. Василий», отойдя от Кара-Богаза, взяли курс на север. Офицеры и сам начальник экспедиции стояли у борта, обозревали восточный берег. Был он сер и неказист: дюны, сухие чахлые кусты, сожженные солнцем травы, потрескавшиеся такыры. Суровый и неласковый край отталкивал и в то же время заставлял думать о нем. Карелин смотрел на дикие прикаспийские просторы и вспоминал только что пройденные сотни таинственных верст. В памяти проплывали грязевые вулканы, самоизливающаяся нефть Челекена, древнее русло Узбоя, величественный Дигрем, наконец, Кара-Богаз — невиданных размеров испаритель. «Да, да, — мысленно повторял Карелин. — Вода в нем испаряется с невиданной интенсивностью. Каспий дарит этой прорве и Волгу, и Урал, и другие впадающие в него реки. И все эти реки восходят паром и образуются в облака. Сильна природа и загадочна в своей сути…» Но согревала и радовала его мысль, что вот они, горстка людей, русские ученые, соприкоснувшись с этими дикими местами и столкнувшись с их загадками, все же постигли самую суть истины. Пусть пока не до конца разгаданы тайны этого берега. Но и за то, что сделано теперь, позднее будут благодарить потомки.
Для всякого мечтательного скитальца безмятежный этот Тихий океан, однажды увиденный, навсегда останется избранным морем его души.
В ночь мы уходим. Впереди мой первый рейс в Тихий океан.
Утром мы, старший гидролог Андрей Константинович, или, как мы его называем, Кинтиныч, молодой специалист Леша Горчихин и я, прибыли во Владивосток самолетом из Ленинграда. И едва ступили на землю, как тут же были подхвачены волной невероятного дальневосточного гостеприимства. Вечером, порядком уставшие (сказалась и разница в семь часов поясного времени), сошли с рейсового катера на причал в Диомиде. Добравшись до судовой койки, я словно провалился в небытие. И когда кто-то растолкал меня среди ночи, я некоторое время не мог сообразить, где я.
Балтийское море, шхуна, короткая злая волна, резкая качка, ночные бдения под звездами… Память, совершив немалый крюк, поставила, наконец, все на свои места: я узнал Митьку Тучевского, бывшего студента-океанолога ЛГУ, исчезнувшего с факультета на последнем курсе. Я вскочил на ноги, мы обнялись. Ведь вот проделки фортуны: СРТМ, на котором в долгий рейс уходил Тучевский, стоял борт о борт с нашим «Донцом», и Митя узнал о том, что прилетели ленинградцы, всего за полчаса до отхода.
Мы поднялись наверх и постояли у борта. Минуты пробежали незаметно. Митька шагнул на палубу своего судна в самый последний момент, когда уже отдали швартовы. Он так и стоял на корме, пока все, кроме судовых огней, не поглотила тьма.
А через час отошли и мы, и уже утром следующего дня я посматривал с палубы на Японское море. Море как море. «Донец» на ходу плавно покачивается на невысокой серо-голубой волне. Работы на переходе немного: всего-то два раза в сутки опускаем термобатиграф. Время тянется медленно, и я с нетерпением жду встречи с Тихим океаном.
Мы с Кинтинычем разместились в самой корме «Донца» под кают-компанией. Под нами кормовая оконечность и без устали грохочущий винт.
Первые ночи под неумолчный скрежет я спал плохо: было такое ощущение, словно винт задевает обшивку судна. Но в море человек быстро привыкает ко всему. Очень скоро такое музыкальное сопровождение уже не мешало нормальному сну, и я мгновенно просыпался, когда судно ложилось в дрейф и наступала тишина.
