Мы занялись устройством лагеря на высоком берегу. А я, стуча зубами от холода, поливал мысленно на чем свет стоит «лоно природы», «робинзонаду», Север вообще и плато Путорана в частности.
И тут я заметил, что Борис застыл на месте.
— Радуга-радуга, — произнес он вяло.
Горы казались отлитыми из фиолетового стекла с зелеными вкраплениями. Небо было светло-лилового цвета, и по нему медленно ползли желто-зеленые облака. Над этими облаками были другие, похожие на их отражение. Закапал дождь раскаленными каплями, и зелень облаков потянулась долгими посветлевшими волокнами к земле. Снег на горах сделался розовым, а вершины озарились красно-фиолетовым светом. И надо всем этим радуга, образующая с отражениями в многочисленных лужах и озерках почти замкнутый круг. Земля казалась прозрачной. Рассеянный свет проникал в каждую пору листа и дотянулся до каждого цветка шиповника. Река немыслимо изумрудного цвета катилась, как струя дыма, между лакированных скал.
— Что это такое? — спросил я Бориса. — Какого цвета река? Или у меня что-то с глазами?
— Да-да, — отозвался Борис, — на Таймыре краски иногда… того… Зацвел шиповник — хариус будет брать на мушку.
Борис Михайлович старался никогда не выражаться красиво, хотя остро чувствовал красоту.
Предположение о баранах, которыми буквально кишат горы в верховьях Холокита, оказалось несколько преувеличенным. Только раз удалось снять самку с ягненком. Через семнадцать дней работы в этом районе мы снимались с места на сооруженном нами плоту, в основание которого были заложены восемь автомобильных камер.
— Надо разбить бутылку шампанского о борт судна, — сказал Борис.
Чтоб это предложение не было совсем уж голословным, я сказал:
— Может, подойдет спирт?
— О нем забудь. У Вовы скоро день рождения.
Научный сотрудник Владимир Федорович Дорохов в этот момент выводил на топоре зазубрины и ворчал:
— Военный топор!
И скоро нас уже несло по реке, похожей на зеленый дым, пущенный по каньону. На первом перекате плот затрясло, как на кочках, — камеры глухо застучали.
— Выдержал, — произнес Борис, — не рассыпался.
Потом мы прошли еще два переката, и у нас возникло к плоту чувство, похожее на благодарность.
«Ну если и дальше будет так — пройдем», — подумал я.
Нас несла горная бурливая река, мелькали на дне камни, выстреливаемые назад, как огни в вагоне метро, и каждая минута приближала нас к конечной цели всякого странствия — к дому.
— Лиственница, — сказал Борис, — она нас счистит.
И мы навалились на весла, чтобы причалить к берегу.
Еще раньше, с вершины горы, мы видели ее в бинокль, и кто-то высказал предположение, что она может нам помешать. Лиственница лежала поперек реки, и вода бурлила и гудела вокруг опущенных в воду веток.
Борис прыгнул на берег и попытался удержать плот за конец. С таким же успехом он мог бы удержать и электричку.
На какое-то мгновение я увидел наклоненный под углом пустой плот и очутился под водой — меня утянуло под лиственницу. Я вцепился в нее, но никак не мог подтянуться. Вокруг головы кипела вода, а на сапоги и телогрейку, казалось, навесили тяжестей. Отпустить руки и отдаться на волю волн я не решался, не зная, что впереди. Вдруг там прижим или водопад? А долго ли проплаваешь в ледяной воде? Разумеется, у Холокита не было специальной цели утопить меня: просто я попал не в струю, нарушил какое-то правило. Так бы я мог попасть и под автомобиль.
Володя сидел на лиственнице верхом, и сквозь гул реки я услышал:
— Держись, Саша!
И почувствовал, что меня держит за шиворот его железная рука, помогая подтянуться.
На берегу мне свело все мышцы от недавнего напряжения и купания в ледяной воде. Я не сразу смог вылить воду из сапог и побежать за Володей. Впрочем, воду приходилось выливать из сапог через несколько шагов, так как она натекала в голенища с одежды.
«А вдруг плот унесло совсем? Ведь до Волочанки верст четыреста», — подумал я.
Плот застрял на одной из проток. Рядом с ним стоял Борис. На берегу сидел Таймырка.
Мешок с отснятой пленкой прорвало и залило водой. Ящик с фотоаппаратурой был полон воды. Из двенадцатикратного казенного бинокля при ударе о лиственницу выворотило призму. Исчезло ружье.
Мы стали искать место, где бы расположиться лагерем.
Наконец причалили, разложили фотоаппараты подсохнуть и поставили палатку.
— Хороший фотоаппарат «Зенит», — сказал Володя, — залило водой, а щелкает.
— Где спирт? — спросил начальник экспедиции сонным голосом. Будущий именинник вытащил канистру и сказал:
— Она пустая.
— Шутки должны быть смешными! — выругался, наверное, впервые за несколько месяцев Борис Михайлович.
Володя и сам был меньше всего расположен к юмору. Он подбросил канистру, не желая вступать в дебаты, — ее отнесло ветром. Она и в самом деле была пустой: при ударе о лиственницу топор, лежавший в стороне, пробил ее.
А впереди нас ждали новые приключения, ведь мы прошли только несколько километров.
