— Сервис! — поправляет он. — Спроси, что они могут предложить моим малышам?
— Мой друг родил детей, — сосредоточившись, составляю я английскую конструкцию, — мальчика и девочку. Он хочет что-нибудь купить для них.
— О! — делает большие глаза наша фея и трепещет длинными ресницами.
Я победно гляжу на Василия Евграфовича, в английском я для него авторитет.
— Поздравляю, — наконец обретает дар речи продавщица, — но наш магазин только для взрослых, отдел детских товаров напротив, в «О'кэй базаре».
— Донт варри, — говорю я Василию Евграфовичу, когда мы вновь оказываемся на Адерлей-стрит. — Время еще есть, сначала надо присмотреться.
Он покорно соглашается.
Я отправился опять в темную аллею и ботанический сад, который мне очень понравился, между прочим, и потому, что в городе собственно негде гулять.
День выдался жаркий, душный, и мы обрадовались, увидев впереди, на повороте улицы, тенистые купы деревьев. Это был небольшой городской парк. У входа пожилой человек в потертой одежде, белый, бормотал что-то нараспев, помогая себе жестами.
Обращался он, казалось, ко всей Адерлей-стрит, но никто из проходах не обращал на него внимания.
Мы прошли совсем близко, решив, что это странствующий проповедник.
— Что он говорит? — спросил Василий Евграфович. — И неужели по-английски? Ни одного знакомого слова!
— Наверно, африкаанс. На нем изъясняются потомки голландских поселенцев, тех самых крестьян-буров, которые воевали с англичанами, — предположил я.
В парке, под сенью старых деревьев, было попрохладнее. Белокурая девочка лет пяти скармливала белке орешки.
— Что же мне купить для своих малышей? — размышлял вслух Василий Евграфович.
Стрелки на аллее указывали направления к ботаническому саду и музеям: модерн-арт и естественной истории. Я убедил Василия Евграфовича, что для него просто необходимо осмотреть их: когда его малыши немного подрастут, он расскажет им подробно о Кейптауне, и это будет своего рода подарком.
Музей современного искусства не произвел на нас впечатления, и мы пробежали по его залам без остановки. Только у одного полотна — одинокой черной точки на белом фоне — Василий Евграфович на миг задержался.
— Такую картину я мог бы нарисовать, — задумчиво заметил он. — Только понравится ли это моим малышам?
Зато в ботаническом саду мы застряли надолго. Василий Евграфович зарисовал несколько диковинных, незнакомых нам кустарников и деревьев, переписав их латинские названия. Среди облюбованных им представителей местной флоры оказались дерево-метла, восхитившее в свое время Гончарова, и серебряное дерево-протея. Цветок этого нарядного, похожего на олеандр, кустарника отчеканен на многих южноафриканских монетах. Особенно поражали кактусы. На их узловатых, подагрических телах раскрывались царственно пышные алые и желтые бутоны. «Что за разнообразие, что за уродливость и что за красота вместе», — писал о них Гончаров.
Судя по почтенному возрасту многих деревьев, ботанический сад основан давно. Именно этот зеленый оазис в центре Кейптауна восхитил русского писателя: «Что за наслаждение этот сад! Он не велик: едва ли составит половину петербургского Летнего сада, но зато в нем собраны все цветы и деревья, растущие на Капе и в колонии».
А вот расположенный тут же небольшой Музей естественной истории у писателя не упоминается. Очевидно, он возник позднее. В прохладных комнатах — богатые коллекции южноафриканской фауны: чучела зверей, птиц, змей и рыб. Жемчужина музея — недавно выловленная в океане рыба латимерия, считавшаяся давно вымершей. Но об этом я узнал позже, а тогда замечательную рыбу не заметил.
Внимание мое привлекла диаграмма, рассказывающая о происхождении жизни на Земле. На первый взгляд в ней не было ничего оригинального. Корни ветвистого дерева эволюции покоились в Мировом океане среди одноклеточных. Выше появлялись более сложные организмы — рыбы, пресмыкающиеся, птицы и, наконец, млекопитающие, среди них — обезьяны.
Сразу над ними располагалась ветка темнокожих африканских племен. Ветвь «белых» шла совершенно самостоятельно и венчала крону древа. Белый, европеец, и только он, — венец творения! Так на южноафриканской почве трансформировалось учение великого Дарвина. На дверях музея нет таблички «Только для белых», и, придя сюда, южноафриканец может убедиться, какую злую шутку сыграла с ним природа.
Пока я изучал диаграмму, Василий Евграфович куда-то исчез. Я обнаружил его в соседнем зале, где были выставлены коллекции южноафриканских бабочек. Он перерисовывал наиболее интересные экземпляры в свой блокнот. «В детстве я очень увлекался баттерфляй, — ответил на мой немой вопрос Василий Евграфович. — Думаю, моих наследников это заинтересует. Гены!» — И он гордо поглядел на меня.
Потом мы с почтением взирали на гигантский макет мухи цеце. Увеличенная во много раз, знаменитая муха была размером с откормленную крысу. Не приведи господи попасться ей «на зуб»!
