В самом деле, как же он мог забыть о Серёге, совсем упустил из виду!.. А кто, как не он, не редактор областной газеты, может внести определённую ясность, пролить наконец нужный свет на его, Кашкова, судьбу, на ближайшее будущее. Чего ему стоит по старой-то дружбе! У костерочка, за дружеским трёпом, вызвать на разговор, а может, с глазу на глаз, так даже вернее, потому что Серый темнила тот ещё, всегда был такой, а теперь и тем более, но надо, надо бы его расколоть…
— Серого беру на себя, — пообещал Глеб, — ты за себя решай. И вот ещё что. Транспорт нужен. Ты в этом смысле как, есть возможность в твоём департаменте?
— Пока нет, — признался Кашков, почему-то нажимая на это — «пока». — Серого потормоши, у него машина с двумя нулями. На чёрных тачках с двумя нулями мужик ездит, не нам чета.
— По Сеньке и шапка! — смеясь ответил Глеб. — Вечером выходим на связь.
Кашков, озадаченный, положил трубку:
— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!
Около девяти вечера, перечитав ещё раз информацию о заседании бюро обкома, завёрстанную свежим набором на первой полосе, снова сверив по блокноту инициалы и фамилии упоминавшихся лиц, Сергей Иванович поставил наконец свою подпись на всех четырёх полосах завтрашней газеты и отправился домой.
Вышел из редакции и удивился: светлынь-то, теплынь-то какая! Расстегнул рубашку, верхнюю пуговицу под галстуком, распахнул пиджак, вздохнул глубоко, до остро кольнувшей боли под ложечкой. Испугался: с чего бы это? Постоял перед газетной витриной, прислушиваясь к себе, к неожиданной этой боли, немного приутихшей. Успокоился. Нет, надо бы, надо сходить в больницу, подумал он, обследоваться, пока не поздно, пока не понесли вперёд ногами.
Домой он обычно возвращался пешком, машину вызывал в крайних случаях, когда приходилось засиживаться допоздна, когда плохо шёл номер или когда публиковался важный официальный материал. Тут не уйдёшь, тут сиди от звонка до звонка, гляди в оба. И за себя, и за дежурных, и за корректоров, потому как ты один за всё в ответе.
Минувший день прошёл относительно спокойно и для газеты, и для него, хотя беспокойство и теперь ещё не оставляло. За пять лет работы редактором Сергей Иванович сумел приучить себя к этому беспокойству, к постоянной тревоге не столько за сегодняшний, сколько за завтрашний день. Сколько раз уже было: подпишет газету, и, кажется, всё нормально, казалось бы, спи спокойно… А утром звонок: опечатка или ещё что-то в этом духе. И всё насмарку! Вот уж воистину для газетчиков писано: утро вечера мудренее.
Пройдя Учительским переулком, он пересёк главную, Советскую улицу, повернул к набережной. Захотелось растянуть дорогу до дома, продышаться немного, стряхнуть и напряжение дневное, и заботы, а заодно и перелистать в памяти минувший день, и опять же — с перспективой на завтра: что там-то нас ждёт? Чем-то определённо тревожил его завтрашний день, было какое-то смутное беспокойство.
Пробираясь к разгадке, желая поскорее отделаться от этой обременительной неопределённости, от которой ему было так неуютно теперь, он снова стал вспоминать, восстанавливать в памяти прожитый день.
Около трёх, сразу после бюро, он вернулся в редакцию, даже не успев пообедать, предупредил секретаршу, что минут сорок будет занят, попросил никого к нему не пускать и ни с кем не соединять по телефону. Нужно было срочно написать информацию о заседании бюро, успеть поставить её в завтрашний номер. И всё, кажется, шло ровно и гладко, и управился он довольно скоро, и в типографии не волынили на этот раз, набрали быстро, и уже через час он вычитывал в полосе свою информацию, сверял имена и инициалы выступающих на бюро, вот, собственно, и всё…
Хотя нет, была ещё планёрка, и там, во время планёрки, что-то произошло… Нет, не по газете, а помимо текущих редакционных дел, откуда-то со стороны что-то пришло, вот так же нежданно-негаданно ворвалось в его кабинет вместе с весенним свежим ветерком, когда кто-то из сотрудников во время планёрки встал и открыл настежь окно.
И вот теперь, выйдя на набережную, Сергей Иванович призадержался у чугунного парапета, и, пока стоял так, ловя усталым лицом речную свежесть, принесшую с собой острые, до головокружения, словно не городские, а долетевшие откуда-то из полузабытого далека запахи весны, он вдруг вспомнил…
Во время планёрки ему позвонил Глеб, что было очень некстати, и он, Сергей Иванович, извинившись, сказал ему об этом, очень мягко, сдержанно сказал, что занят, что народ у него, но Глеб, похоже, обиделся, обозвал его чиновником и даже бюрократом, как будто сам не работал в газете и не знает, что такое планёрка. Предупредил, что через двадцать минут будет снова звонить и чтобы он, Серый (Глеб настойчиво называл Сергея Ивановича Серым), был готов к серьёзному разговору и не вздумал никуда «линять»…