…На столе у председателя колхоза мои документы. Объясняю, что я из газеты, хотел бы познакомиться с интересными людьми, с тружениками колхоза. Для газетного очерка, мол, собираю материал.
— Так-так, — разглядывая моё удостоверение, приговаривает председатель, — интересных людей ищете? Это хорошо. Только чего же их искать-то, небось не грибы в лесу. По-своему, я так считаю, всяк интересный. Со станции шли, небось встретили… Старик там, с усами, гусаристый такой… С него хоть и начинай. Самый что ни на есть в нашей округе ветеран, сорок лет при дороге наш Жених. Хоть не в колхозе, а всё одно свой, нашенский. Без него б нам…
— А почему Жених? — тут же цепляюсь я. — Из-за усов, что ли?
Он исподлобья, с хитрецой смотрит на меня: мол, больно ты прыткий, тут же тебе всё и расскажи! Неопределённо пожимает плечами, говорит уклончиво:
— Да я и сам, признаться, толком не знаю. Жених и Жених… Может, и впрямь из-за усов…
По глазам, по хитроватой усмешечке вижу: что-то знает председатель, определённо знает, да сказать не хочет.
И только потом, оказавшись в гостях у Александры, доярки колхозной, услыхал я эту историю.
А в доме Александры была большая радость. Оказалось, что следом за мной пришёл в деревню почтальон и принёс вчерашние газеты, а в них правительственный указ и список награждённых. В правлении прочитали и ахнули: «Нашу Александру орденом наградили!»
Побежали по деревне с газетой, и вот уже сама Александра к правлению идёт. Лицо у неё скуластое, обветренное, волосы светлые выбиваются из-под платка, на глаза лезут, и от смущения на людей не смотрит, всё под ноги. Она долго топчется у порога, сбивает с валенок снег голиком, наконец входит в кабинет к председателю. Да не одна, по бокам ещё двое — дети Александры, Сашка и Лида. Лида держится обеими руками за полу мамкиного пальто, стреляет по сторонам глазами. Сашка, старший, — самостоятельный, без стеснения развозит под носом длинным рукавом.
— А я ведь в гости звать пришла, — решительно говорит Александра, — раз уж такое дело… И тебя, Марья, и тебя, Пётр Матвеич, — с бригадирши, с председателя она переводит взгляд на меня, — и вас, не знаю, как величать, тоже, стало быть, приглашаю…
И вот уже тесно, шумно за столом. Александра, раскрасневшаяся, всё хлопочет, уговаривая гостей:
— Ой, да что ж это вы! Не едите, все так сидите. Марья, ну ты-то поддержи.
— Да я и рада бы, — смеётся бригадирша, — так ведь не подносит никто.
А хозяйке всё не сидится за столом: то огурцов подаст солёных, то подложит капусты квашеной… А огурцы!.. Откусишь — по всей избе морозный хруст идёт. А рядом сала краюшка, белая, точно в инее, отливающая нежной розовостью на срезанных ломтиках, а в миске яйца куриные, не магазинного, диковинного размера — крупные и круглые, лежат горкой, как снежки, заготовленные на великую рать перед снежным боем.
В просторной кухне, поодаль от русской печки, — новёхонький холодильник «Бирюса». Однако на стол подают из погреба — холоднее, ядрёней. Анатолий, муж Александры, то и дело ныряет туда, достаёт свои припасы. И под стать закускам, крепким и щедро посоленным, зреет разговор за столом. И каждое слово хоть бери в руку и клади в карман — до того желанно и непривычно радостно оно городскому слуху. «Это бы не забыть, — говорю я себе, — это бы запомнить…» И такая досада, такая злость на себя, что, как ни стараюсь, не могу говорить с ними такими же словами, которые кому-то из них вдруг захотелось бы приберечь для себя.
— А вы небось глядите на нас и диву даётесь? — это Мария, бригадирша, ко мне обращается. Она давно уже приглядывается ко мне и говорит как бы с оглядкой, не забывая, что нездешний гость за столом сидит. — Ишь, мол, сказки плетут — про Кузьму да про Ерёму! А я вам так скажу: не будь Кузьмы нашего — не сиживать бы вам с нами за этим столом. Проехали бы мимо и не узнали, что есть на земле деревня такая, Славново, что проживает в ней знатная на всю область доярка Лександра Новикова…
— Да что ты всё обо мне, — перебивает её Александра, — ты ж про Кузьму начала. Объясни человеку, почему Женихом-то его зовут?
— А потому что жених и есть, самый форменный…
Она сидит против меня, облокотившись одной рукой о край стола, подперев кулаком подбородок, глаза у неё светлые, будто выцветшие от времени, от долгих прожитых лет, и кажется, что перевидели эти глаза так много всего, что словами обо всём и не расскажешь — не хватит слов, и надо вот так глядеть в них и слушать, слушать и глядеть.
И я услышал эту историю…