…Совсем немного оставалось до большака. Вот и следы, оставленные их полуторкой на траве, здесь дядя Фёдор повернул вправо, с ходу вломившись в кусты. Догнав Алёшу, Надя напомнила ему про пилотку — не поискать ли, мол, ещё раз, — но он отмахнулся, сказал улыбаясь:
— Пускай висит. К зиме, может, ушанка вырастет.
До большака было — рукой подать. Они подошли уже к самой дороге. Не выходя из леса, постояли, прислушиваясь: ни шума моторов, ни скрипа телеги, ни голосов…
И всё же, помня наказ — «не высовываться», — решили, что лучше идти не дорогой, а лесом. Взяли вправо и тут же выбрались на тропинку. Петляя меж кустов, она то приближалась к большаку, то забирала в чащу, идти по ней было легко и безопасно: и дорога вся на виду, и лес рядом. Чуть что, под любую ёлку, под любой куст спрятаться можно.
Но пока не от кого было хорониться.
Долго молчавший Алёша не выдержал.
— Странно всё это, — сказал он, оглянувшись, — прячемся, а от кого — неизвестно. Если и в самом деле это были они, то куда, интересно, подевались?
— А вам не терпится на них поглядеть? — не желая того, Надя, кажется, задела Алёшу за живое. Попробовала свести на шутку: — Ещё успеете.
— Да нет, я не спешу, — сдержав обиду, в тон ей ответил Алёша, — хотя, если честно… — Он замедлил шаг, поджидая, когда она догонит его. — Поглядеть бы не мешало…
— Такие же, как все, — сказала Надя, — с руками и с ногами. Тоже люди.
— Ясно, что люди, — согласился Алёша, — и всё-таки… Пока сам, своими глазами не увижу живого фашиста, буду думать, что они чудища, вроде чертей с копытами и рогами.
Вдруг припомнив вчерашнего лётчика, Надя воскликнула:
— Но вы бы видели его глаза, как он глядел на нас, на меня и на Любу. Вы бы только видели!
Алёша удивлённо посмотрел на неё:
— О ком это вы?
— Вчера, на той поляне, когда они обстреливали нас…
Алёша промолчал и даже приотстал немного, пропустив Надю вперёд: опять почувствовал, как застучало в висках и, точно веткой наотмашь, хлестануло горячим стыдом в лицо воспоминание о том, как, выскочив из кабины, он заполошно закричал «Воздух!» и тут же, на глазах у всех, хлопнулся ничком на землю. Как много он отдал бы теперь за ту постыдную минуту, за то, чтобы не было её…
Теперь Надя кое-что знала о нём. Знала, что родом Алёша из Волжска и дом его — это ж надо! — неподалёку от её студенческого общежития, на соседней улице находится. И школу, в которой он учился, она тоже вспомнила — их студенты-старшекурсники там практику проходили. Возможно, и она в эту школу могла бы через год-другой прийти.
Они шли и удивлялись дружно: вот, мол, какие чудеса на свете бывают! Второй день едут вместе, а теперь вот рядом идут, и на тебе: и ровесники, и почти земляки, и даже соседи… Небось столько раз ходили одновременно по тем же самым улицам, в один кинотеатр, в городской парк, по той же набережной гуляли… Вот и на вечер студенческий он приходил в институт, оказывается, — приятель с собой затащил. Нет, не танцевал, не научился ещё, и вообще к танцам равнодушен, как и все мальчишки в их дворе, не мужское это занятие, а пришёл просто так, за компанию: постоял в уголочке, посмотрел концерт самодеятельности, а когда начались танцы, тут же и ушёл… А было это под Новый год, и Нади на том вечере не было, она домой на праздник уезжала…
Вот говорят: тесен мир! Жить рядом, не зная друг друга, но с каждым шагом, с каждым днём идти навстречу, даже не догадываясь об этом, идти не ближней улицей, а вот таким замысловатым путём, чтобы однажды обоим прийти в кино и сесть рядом… Но почему не раньше, не тогда, не до войны, а лишь теперь?.. Как странно, как удивительно это!
Расскажи она об этом своей подруге Лиде — ни за что не поверит. Впрочем, нет. Лида-то как раз поверит. Да ещё скажет что-нибудь такое, многозначительное: судьба, мол, не иначе…
Алёша вдруг остановился как вкопанный, предостерегающе поднял руку. Шёпотом произнёс:
— Деревня. Вон, смотрите.
Теперь Надя и сама увидела: впереди, в просветах реденького березняка, подступившего к самой дороге, — несколько изб, стоящих дворами к лесу. От крайней избы их отделяло картофельное поле и огород, обнесённый высоким плетнём. Прямо от леса краем поля с пожухлой и полегшей уже ботвой, а дальше вдоль городьбы ко двору вела хорошо утоптанная тропинка. И так заманчиво, так просто казалось — добежать по этой тропинке до дому, подняться на высокое крыльцо или постучать в окошко, а потом расспросить хозяйку или хозяина… И всё! И рассеются страхи, и окажется, что дядя Фёдор с перепугу напутал всё — своих за чужих принял…
Ну конечно же, всё так и будет! Вот сейчас они добегут до крыльца, воды попросят и разузнают дорогу…
Уже без опаски, не раздумывая, она шагнула вперёд, пошла по этой узенькой тропке, увлекая за собой Алёшу. И он невольно подчинился ей, позабыв на минуту об осторожности. И больше всего на свете ему хотелось в этот короткий, безрассудно счастливый миг, чтобы тропинка никогда не кончалась: вот так идти и идти бы рядом, не отпуская её руки…