У себя дома, чтобы согреться, он принял горячую ванну, облачился в стеганый черный халат и сел на полюбившееся ему место на диване, возле валика, но сразу же понял, что читать не сможет. Вздрагивали стекла от напора ветра… Штольц прикрыл глаза, и ему вдруг представилось, что сидит он один не в теплой комнате, а посреди разрушенной снежной улицы, среди окрашенных в кровавый цвет сосулек, на виселицах качаются тела повешенных, и вокруг до бесконечности простирается завьюженное пространство, и нет вокруг ни одной живой души, он всеми забыт, брошен, как никому не нужный предмет, и из этой глухой тоски всплыл перед ним наполненный отчаянием вопрос: «Зачем я здесь?» Он прозвучал так отчетливо, что Штольц испуганно вздрогнул, открыл глаза: горела лампа под зеленым абажуром, лежали книги на столе, а на кресле кобура с пистолетом и ремень.
«Покушались на свободу…» — вспомнил он и усмехнулся. — Опять это слово». Он встал, прошел к столу, пододвинул к себе дневник — лучший способ забыться.
И этот широкоплечий парень в кожаных куртке и крагах, его двоюродный брат, шагнул из прошлого в ночное убежище Штольца…
Когда я прочел это имя на страницах дневника, то долго не мог понять, о ком идет речь, и только в Эйзенахе и Дрездене мне удалось кое-что узнать об этом человеке…
Они стали друзьями, когда Бруно вернулся с войны, — он был на три года старше Отто и принадлежал к тем парням, которые успели побывать на первой мировой; Бруно не кичился этим, и когда Отто пытался его расспрашивать, как там было, на фронте, Бруно отвечал: «Вся война дерьмо». Он так же, как и Отто, был специалистом по моторам, но еще имел и другую специальность — испытывал новые модели автомобилей.
Они часто коротали вместе вечера, сидя у Отто в комнате, а иногда садились в машины, Бруно, как правило, мчался впереди на своей огненно-оранжевой «Мэри» — так он сам назвал собранный своими руками автомобиль, — и уезжали в горы проветриться.
Да, это было хорошее время, оба они были молоды, оба любили отводить душу в спорах.
«Свобода… Бруно Штольц».
Памятник Мартину Лютеру был святыней Эйзенаха, он величественно возвышался на площади рядом с отелем «Тюрингенхоф», и когда однажды они проезжали мимо этого места, Отто сказал:
— Вот он понимал свободу. Человек, сумевший заявить на весь мир: «Каждый сам себе священник», — великий человек. Что бы мы ни говорили, Бруно, а Мартин был настоящим борцом за свободу духа.
— Ни черта он в этом не смыслил, твой Лютер, — тут же отозвался Бруно. — Если его поскрести, то увидишь, какая это стерва…
Отто опешил. С юношеских лет великий реформатор был свят для Отто, и не только потому, что судьба Мартина Лютера была связана с Эйзенахом, хотя именно в силу этих обстоятельств их со школьных лет подробно знакомили с деяниями и взглядами Лютера, но еще и потому, что человек этот представлялся Отто высоким образцом борца за правду, решительным и неумолимым. Отто казалось, что такому парню, как Бруно, должен быть близок Лютер своим бунтарским, свободолюбивым духом.
— О чем ты говоришь, Бруно?! — воскликнул Отто.
— Хотя бы о том, что этот тип предал себя. Свои идеи, свои мысли. Все к черту! Он струсил, когда начались крестьянские восстания, он так струсил, что стал вопить, чтобы князья убивали, резали восставших, как бешеных собак. У него руки в крови, Отто. Разве это не так? Ну, а если так, то что он мог смыслить в свободе.
— Кто же, по-твоему, в ней смыслит?
— Для этого нужно хотя бы разок увидеть, как умирают безвинные и самому побыть на их месте…
Странно, но Бруно редко говорил с ним о политике; впрочем, Отто казалось, что он сам всегда стоял в стороне от нее, даже в те годы, когда Эйзенах бурлил от политических страстей, и на площади возле кирхи Святого Георгия прыщавые мальчишки устраивали факельные шествия, и с трибуны, которую они воздвигли на том месте, где стоял прежде памятник Баху, ораторы кричали тоже о свободе, называя себя «авангардом немецкого освободительного движения». В Эйзенахе, как и в других благополучных провинциях, они быстро отвоевали улицы, хотя за стенами большинства особняков жило чванливое безразличие. Кто знает, как бы стал думать об всем этом Отто, если бы не тот же Бруно.
— Ты послушай их, — сказал он. — Для них свобода — это только право быть немцем, только немцем и больше никем. Они сами не замечают, как ползают по панели на карачках и бьют лбы в верноподданнических поклонах…
У Бруно все время были нелады с этими парнями в коричневых рубашках, они начались еще до того, как те пришли к власти, и не прекращались потом, но Бруно как-то умел вести себя так, что его трудно было подцепить, а на заводе им просто дорожили, потому что другого такого испытателя фирме, в то время начавшей получать военные заказы, трудно было найти. И все же Бруно пришлось исчезнуть из Эйзенаха. Видимо, они все-таки решили с ним расправиться, но так, чтобы это не шло по официальным каналам, а выглядело естественно — что-то вроде несчастного случая.
