«В лес, к партизанам…» Страшная и неожиданная мысль. Но разве можно на это решиться? Одно дело — размышлять у себя в комнате, тайно предаваться презрению к тем, кто населял вокруг тебя мир, лелеять в душе бунт; другое дело — свершить поступок, преступить и этим самым отъединить себя полностью от того, что составляло твою жизнь, привычки, отношения с людьми, как бы ни были они для тебя чужды, — и Штольц подумал: это схоже с переселением души, которая должна была расстаться с телом, плотью и обрести для произрастания другую почву, и он впервые всерьез задумался над этим понятием «переселение души» и по-своему зримо представил его сущность: будто хрупкое деревцо выкопали в лесной чащобе, перевезли в иной климат, на иной материк, и никому не ведомо, даст ли оно корни или зачахнет. «Что могу я решить?» Он искал ответа, еще не в силах преодолеть собственное сопротивление, и тогда ему казалось: вся жизнь его была подчинена долгу перед семьей, перед заводом, перед армией, страной, он был лишь управляемой частицей общей структуры, сила притяжения в этой структуре была слишком велика, чтобы он мог оторваться от нее, изменив траекторию общего полета и обретя только свою. Но тут же он начинал чувствовать себя этой одинокой частицей, чуждой для всех, и перед ним открывалось то, что прежде лишь неосознанно терзало его: все, что делалось в этом городе, было чуждым его натуре, он ничего не мог принять из увиденного, земля словно разверзлась перед ним неожиданной бездной, и мир вокруг, потеряв логические связи, стал абсурдным, ни душа, ни ум не могли проникнуть в суть творящегося — ни в эти костры, где сжигали людей, ни в бесконечные виселицы, ни в участь тех, кто был за колючей проволокой, — все это было кошмаром, таким же далеким от здравого смысла, как движение химер в Апокалипсисе, и непонятно, непроницаемо было спокойствие тех, кто творил все это, будто будничную и нужную работу; и все же он, Отто Штольц, не принимая этой реальности, пытался примирить себя с ней, хотя бы своей усердной работой. Он насиловал себя, свое сознание, свой духовный мир, во имя чего?.. «В лес, к партизанам…» Но что ждало его там? Мир по ту сторону нынешнего бытия не обретал в его сознании реальной почвы, Штольц не мог его представить, не мог понять: что означало это «там» и лежало ли в том мире подлинное спасение?.. Но что он мог сделать здесь? Поднять открытый бунт?.. Ведь есть одна возможность действовать, а именно — действовать, всякие благие пожелания, фантазии и мечты не идут в счет, если они упрятаны только в себе самом… Бунт? И воображение представило ему картину: он вдруг вышел из строя почтительно застывших во внимании, стоящих полуквадратом офицеров, вышел, и остановился лицом к лицу с гаулейтером, и чеканно, словно отдавая доклад, произнес слова несогласия, нечто вроде того: честь офицера не позволяет ему пачкать руки в крови безвинных людей, участвовать в массовом уничтожении безоружных, потому что это противно не только его совести, но и понятиям о воинском долге, и правилам ведения войн… Он усмехнулся, как по-мальчишески наивно выглядела эта фантазия, ему бы не дали даже договорить, сочли бы безумцем… Он бессилен и одинок, лишенный даже малейшего голоса свободы… Боже мой, сколько страстных ораторов на его памяти воспевало свободу, но почему же тогда все выродилось в несвободу для тех же немцев, хотя большинство из них не способно осознать это и в затмении ума своего творят кощунственное насилие над другими народами, а разве может быть свободен тот, кто сам становится палачом независимости других?.. Но где же выход, где?.. В бескрайней мгле лишь один маяк озаряет ему путь, и имя ему — любовь…
В этом месте дневника Отто Штольца с правой стороны синим карандашом был поставлен восклицательный знак и сделана надпись незнакомой мне рукой; половина букв расплылась, и я с большим трудом восстановил, что было там написано:
Возможно, это написал тот самый сосед Штольца по бараку, военнопленный, который потом принес дневник Сидоровым; на полях этой толстой тетради были и другие пометки, чаще всего они односложно выражали одобрение высказанной Штольцем мысли, такая же надпись, в несколько слов, была единственной. Видимо, читавшего поразила мысль Штольца, поразила она и меня, но я не сразу проник в ее глубинный смысл… «Почему сделал такую надпись военнопленный?..» — думал я.
