— Нет, — вдруг сказала Эмма, — когда у мужчины появляется женщина на стороне, это все-таки кое-что объясняет.
— Например?
Эмма посмотрела на Макса и внезапно покраснела, как девочка.
— Я думаю, что ты иногда слишком строго судишь Марту, — сказал Тонио, справляясь с третьей сосиской и с удовольствием отхлебывая пиво. — Она просто из тех, кто здорово умеют за себя постоять. Одним это нравится, другим нет.
— Да, но, насколько я знаю, — она покосилась на Макса, словно спрашивая разрешения, можно ли ей говорить дальше, и все же решилась: — Отто не любил ее.
— Тогда это было необязательным, — сказал майор Карл. — Впрочем, и сейчас это не для всех обязательно. Когда есть хорошая, прочная семья, в ней не очень-то размышляют о любви.
— Макс нашел меня в развалинах, где я жила, как одичалая собачонка, — сказала Эмма. — Это было уже в пятидесятом. Я была из тех собачонок, что питаются отбросами на помойке. Нас, таких, много выросло на берегу Эльбы, в камнях. Разве бы мы с Максом поженились, если бы он не полюбил меня?
— Он однолюб, — сказал Тонио и радостно захохотал. — Таких однажды стукнет, и они на всю жизнь как контуженые.
— Да, он такой, — не без гордости ответила Эмма. — Это вы сейчас все взбесились, и только слышишь кругом: развод, развод… Каждый думает только о себе, и все равно, как будут расти его дети. И ты, Тонио, тоже забыл, как не сладко тебе было в детстве.
— Мы разошлись с женой по доброй воле и согласию. У нее никого не было на стороне, у меня никого не было. Она первая сказала: «У нас разные интересы». Я сказал: «Пожалуйста».
— А двое мальчиков?
— Но разве их кто-нибудь бросил? — ответил Тонио. — Мы заботимся о них.
— Ты его спроси, — сказала Эмма, кивнув на меня, — легко ему было расти у чужих людей?
— Они были мне не чужими, — сказал я. — Они были мне как родные, даже больше. Я не знал у них нужды, и мне хватало их ласки.
— Вот видишь, — сказал Тонио. — Сейчас никто не может пропасть. Дети вырастают. Мы тоже выросли. Но иногда надо подумать и о себе.
— Просто вы все распустились, — строго сказала Эмма.
— Нет, — ответил Тонио, — мы поспешили в свое время жениться. Мы так соскучились по домашним гнездам, что стали слишком поспешно их вить. А потом прошли годы — опомнились, что живешь не с тем человеком, который тебе нужен. Вот и все.
— Макс не спешил, он ухаживал за мной два года.
— Я же сказал: он из тех, которые один раз и на всю жизнь. Такие верят, что они не ошибаются. Макс, ты веришь?
— Мне неприятен этот разговор, Тонио, — сказал Макс и повернулся ко мне. — Эрнст, — произнес он тихо, — я бы хотел знать, как умер отец. В этих записях ничего нет…
Да, последняя запись в дневнике была:
Эта запись вряд ли что-либо могла объяснить Максу.
В комнате установилась тишина. Все смотрели на меня. Я знал о смерти Штольца из рассказов отца, матери, Ефрема, и помню — когда услышал впервые об этом, то поразился будничности происшедшего, и потом мне много раз казалось: смерть Штольца должна быть необычной, должна поражать собой воображение людей, и я снова спрашивал о ней отца и получал все тот же ответ, не понимая, что в простоте развязки этой необыкновенной истории оберст-лейтенанта и сокрыта ее трагедийность.
Тихо было в комнате.
— Он сутки простоял с обнаженной головой под влажным снегом у могилы Эльзы, и его никто не мог увести, — сказал я. — Его унесли в барак без сознания. Еще сутки рядом с ним просидел врач… Так он умер. Потом один военнопленный принес из барака Сидоровым его дневник и фотографии и еще письмо Эльзы… — Я оглядел слушавших меня и сказал тихо: — Каждый из вас, если хочет, сможет побывать на его могиле…
Долго длилось молчание, пока Тонио не сказал:
— Надо выпить…
Макс провожал меня в отель. Было около девяти вечера, но улицы города опустели; я еще в Берлине заметил, что к семи часам город становится тихим и сонным. Когда мы подходили к отелю, я снова увидел однорукого с собакой-поводырем, на этот раз у него не было портфеля и ремня, переброшенного через плечо, он шел, сжимая в левой руке поводок, и остромордая колли ступала с ним рядом.
— Добрый вечер, Макс, — сказал он, поклонившись.
Я читал где-то прежде, что слепые могут узнавать человека по шагам, теперь я в этом убедился.
— Добрый вечер, Густав, — ответил Макс и остановился. — Не хочешь ли хорошего табачку?
— С удовольствием, если ты набьешь мне трубку.
Макс взял его черную, прокопченную трубку, набил своим табаком. Густав раскурил ее, почмокал губами и пошел дальше.
— Он был на войне? — спросил я у Макса.
— Нет, ему было три года, когда бомбили Дрезден.
Я смотрел, как человек с собакой-поводырем уходил по пустынной улице.
— Ты едешь в Эйзенах в субботу? — спросил Макс.
— Да.
