Вот здесь она не выдержала, скопившаяся боль прорвалась слезами; Вера не слышала аплодисментов, зал отделился, уплыл в темноту, оттуда доносились лишь слабые отголоски жизни; все, что было дальше, шло где-то по ту сторону сознания: Андрей читал стихи, зал аплодировал, а Вера думала только о своем.
Она попала в этот Дом культуры нежданно-негаданно.
Две девушки и широкоплечий, неуклюжий парень вошли утром в гостиничную комнату и, робея, подошли к Воронистому. Начал парень, переминаясь с ноги на ногу и покашливая в кулак:
— Узнали — вы тут, товарищ Воронистый… А у нас слет, молодежь… Очень просим… На часок, не больше… У нас столичных мало бывает…
Девушки смотрели на Андрея восторженно.
А он сидел молча, ссутулив плечи, был растерян, не знал, что отвечать, и капли пота выступили на бледном лбу.
— Не могу, — выдавил он из себя.
Тут сразу же заговорили девушки, перебивая друг друга:
— Нам без вас и возвращаться нельзя… Народу полный зал, все ждут… Дальневосточники ведь…
Он поморщился, как от боли, и опять сказал с трудом:
— Не могу…
Тогда парень кашлянул в кулак и сказал строго:
— Как это можно отказываться, если народ просит…
Вера видела растерянность Андрея, видела, как он сейчас беззащитен, как не смеет объяснить этим людям, почему не может поехать с ними, и тогда она вмешалась.
— А ну-ка, иди сюда, — кивнула она парню.
Тот хмуро взглянув на нее, пошел за ней в коридор.
— Оставь его, — тихо сказала Вера. — Мать у него умерла. На похороны летит. А ты?.. Клоун он тебе, что ли?
Парень ахнул, побагровел и смущенно потер щеку.
— Да я же откуда… — Он не договорил, быстро вошел в комнату, оттеснил девушек от Андрея и сказал: — Ты прости, браток… Мы не знали… Прости. — И, подхватив девушек под руки, потянул их к выходу.
Они уж дошли до дверей, когда Андрей, морщась, позвал:
— Обождите…
Парень и девушки оглянулись.
— Если так надо… — проговорил он.
Парень смущенно насупился:
— Да что уж там, отдыхай…
Но Андрей, видимо, решился, — может быть, ему показалось, что выступление отвлечет его от тяжких мыслей, от той тоски, что не покидала его, отвлечет и хоть на время заставит забыться…
— Я поеду, — тихо сказал он. — Если ненадолго…
Тогда парень взглянул на Веру и попросил:
— Давай с нами, а?
Так они оказались в этом Доме культуры.
Она знала эти стихи, они давно стали песней, не раз ее пела с подружками, пела со сладкой печалью, но Андрей прочел их так, будто и слова были другими, и другой был смысл; она бы не смогла объяснить, только чувствовала: он словно вобрал в себя человеческие страдания и муки, вобрал, чтоб сотворить из них чудо, утверждающее в душе надежду; она поверила ему и потому не выдержала…
Не было ни зала, ни сцены — одна, сама с собой. Не сегодня это началось и не вчера, давно точило: не так, Верка, живешь. А как? Ходишь по земле, ждешь-ждешь, а чего? Никто не мог ответить. И этот парень, что стоит сейчас на сцене, сжимая никелированный штырь микрофона, тоже не ответит… «Да что ты знаешь, артист!» Совсем недавно думала, что поможет один, как ведь кинулась к нему, сейчас он бродит где-то в аэропорту, потащился за нею, как тень. Были дни, когда надежды сошлись на нем. Чем кончилось? Одна противная тоска.
Сушь над Зеей стояла страшная, река пересохла, обнажив широкие желтые плесы и отмели, в верховье лежали курганами бревна, не было ни сплава, не ходили пароходы, доносило к стройке запах паленого — где-то горели леса. В кабине на кране смену было выдержать тяжело. Отработав, пошла подальше от котлована, хотелось поваляться в тени кустов, выкупаться. Тут и случилась эта история.
Увидела сумку на берегу, затертую, замасленную бригадирскую сумку. Заглянула в шурф. Он стоит, белый, как покойник, косит глазом на валун. Подала шест. Выскочил. Когда шурф засыпало, сказал синими губами: «Вовек тебе этого не забуду». Испугался, долго сидел молча. Она жалела: такой парень на пустяке мог погибнуть, да еще бы и не нашли. Забыла, что сидит с ним рядом в одной рубашонке, все остальное повесила сушить на куст. Он отошел, потянулся к ней, могла и оттолкнуть, но не захотела.
Трое девочек в комнате. Одна на смене, другая к подружкам. Всегда так делали. Старый общежитский закон, усвоила его еще в Салавате, куда приехала из деревни, после смерти матери. Продала по дешевке избу на снос. Хороший был еще сруб, крепкий, отец сложил из отборной сосны, когда молод был. Плохо жила в Салавате. Безразлично. По утрам гудела голова от угарного запаха химкомбината. Работа тяжкая, как у всех подсобниц. Вечерами с подружками пила вино, чтоб полегче было, и — на танцплощадку. Иногда просыпалась, а рядом — мятая рожа. Дура девка. А, плевать, куда несет, пусть несет. «Ты кончай это, Верка, посадят еще…» Потом поняла: все эти, у танцплощадки, сволочь. Стала жадной, завела книжку, начала копить. Пошла учиться на крановщицу. Хорошая работа, настоящая. Профессия. Научилась одеваться, за собой следила. Подружки старые не отставали. К черту вас! Вербуют на Зейскую ГЭС, там и платят крупней. Денег надо много, денег. С ними можно куда хочешь и все, что хочешь.
