Штольц должен был проверить свою догадку: его влекло туда, в ту дважды огороженную колючей проволокой часть города. Он знал, что в гетто может пройти любой немец, не предъявляя никаких пропусков; в конце концов, он мог появиться там даже без машины, и если наткнется на кого-нибудь вроде Рабе, то всегда сможет объяснить, что его заставили прибыть туда дела. Потом он вспомнил, что его команда, как и другие воинские части, берет рабочую силу из гетто для уборки помещений, для разгрузки оборудования — на любую грязную работу. Он незамедлительно выяснил, как это делается. И тут обнаружилось, что каждая команда, занимающая это огромное серое здание, имеет свои обязанности по обслуживанию: команде Штольца было поручено отопление, и для этого назначались дежурства офицеров, в обязанности которых входило обеспечивать рабочую силу для котельной, следить, чтобы эти люди хорошо разгружали торф, который подавался по узкоколейке во двор, здания, а там перегружался на вагонетки; дежурный офицер не выполнял роли постоянного надсмотрщика, для этого было достаточно конвоиров, он только принимал колонну, проверял качество работ и выдавал как вознаграждение старшим колонны талоны на обед из полевой кухни. Как правило, колонна состояла из двухсот человек, да и те с трудом справлялись. Протопить такое обширное здание торфом было нелегко. Штольц выяснил и другое: его предшественник не отдавал талоны на обед дежурному офицеру, а сам выдавал их, какие у него были для этого причины, Штольц не понял.
Он выезжал в гетто трижды, заставляя Ганса медленно двигаться по улицам. Только на четвертый день Штольц увидел ее возле того же барака: она одна, без старика, тянула сани с бочкой, медленно ступая, но при этом вся устремленная вперед. При виде ее Штольц почувствовал волнение, какого не испытывал много лет, и едва сдержал себя, чтоб немедленно не выскочить из машины; он велел шоферу свернуть за угол и там ждать его. Едва он остался один, как припустил чуть ли не бегом, боясь, что девушка может исчезнуть.
Он догнал ее и преградил путь; она медленно подняла голову, и он тут же ощутил, как все содрогнулось в нем от мгновенного узнавания, — она смотрела на него снизу вверх темно-карими глазами — именно так смотрела святая Инеса, — и каждая черточка лица девушки была до невероятия схожа с творением Хосе Рибера.
— Боже мой… — прошептал он.
Девушка смотрела на него долго и молча, и он молчал.
— Ты узнала меня, Эльза? — наконец произнес он.
Ничего не изменилось на ее лице, безразличном к окружающему, застыли обращенные вверх глаза.
— Ты забыла меня? — еще раз спросил он.
— Нет, — тихо сказала она, и он сразу же узнал ее голос.
— Значит, ты меня помнишь?
— Я узнала еще тогда, — слабо повела она головой в сторону колючей проволоки.
— И я тоже! — обрадовался он. — Я тебя искал несколько дней. Но я не знал, где ты живешь.
— Здесь, — сказала она и указала на белую узкую полоску материи, нашитую под желтой звездой.
Штольц прочел на ней номер дома и название улицы.
— Как ты сюда попала? — вырвалось у него.
— Не знаю, — ответила она. — Привезли. — И сняла с руки брезентовую черную рукавицу, длинными пальцами поправила намокший от дыхания платок у подбородка, — наверное, он мешал ей отвечать.
Штольц посмотрел на ее пальцы — они были покрыты тонкой грязной коростой, и это вызвало в нем ноющую боль; теперь он увидел ее всю как бы заново: ватник, сползающий с худых плеч, прожженный в нескольких местах, и там торчала ржавая вата, грубые залатанные башмаки, из которых вылезали намотанные на ноги тряпки.
В мгновение возникло воспоминание: Эльза возилась с младшей сестренкой в полуподвальной комнате семейного особняка Штольцев, — там, по настоянию Отто, отвели место дочерям Купермана после того, как они лишились отца и жилища. Эльза кормила сестру и не замечала, как Штольц наблюдал за ней из-за полуоткрытой двери. Он проходил случайно мимо и невольно застыл, залюбовавшись этой девочкой: в движениях ее, в сосредоточенности лица, во всей ее фигуре было столько женственности и нежности, что он долго стоял неподвижно, наблюдая за Эльзой, и впервые в нем возникло чувство, затем поразившее его: он ощутил острый приступ тоски по утраченному времени, в его молодости не было такой девушки, он только грезил о ней мальчишкой по ночам, а вот теперь она явилась перед ним в его же собственном доме, и невозможно ничего исправить, невозможно снова стать мальчиком Отто, чтобы испытать вместе с ней остроту первых ласк, они растрачены были на других, совсем не так, как ему когда-то мечталось.
С этого дня он стал тайно любоваться Эльзой, он наблюдал ее, когда она работала в саду, когда играла: она представала перед ним то совсем девочкой, то маленькой женщиной, в которой было уже нечто материнское, когда она заботилась о своей сестре…
Теперь она стояла перед ним в грязной одежде, повзрослевшая, и невыносима была жалость к ней, потому что это была жалость к себе и тоска по душевным утратам…
— А где сестра твоя? — спросил он.
— Все умерли, — ответила Эльза.
