Вячеслав Яковлевич ШИШКОВ
"НА ТРАВКУ"
Рассказ
Яков Мохов, наголодавшись в Питере, выхлопотал в фабричном комитете двухнедельный отпуск и укатил в Краснозвонск "на травку".
- Это ты правильно, - сказал ему товарищ. - Краснозвонский уезд завсегда был сытый. Народ справно там живет. Вот и мне картошки пришлешь.
Ехать было очень голодно: на станциях - хоть шаром покати, пустыня.
Но лишь сошел в Краснозвонске с поезда, какой-то шершавый дядя с кнутом вырвал у него восьмушку махорки, сунул в руку полкаравая хлеба фунта в два, а тетка за маленькую катушку ниток дала десяток вареных яиц.
Яков Мохов весь расцвел.
- Господи... Вот так чудеса! - сел на лавочку да все без запинки и скушал.
- Полный резонт... - сказал он самому себе и в веселом настроении пошел на рынок: день воскресный, как раз базар.
Зычно бухали колокола к поздней обедне - церквей в городе много; зеленели сады, ласточки с веселым гамом резали воздух; к базару тянулись подводы; лошади откормленные, гладкие, народ приветливый и сытый.
А вот за мостом, у собора, и базар. Тороватый прасол продает целое стадо домашних уток, вот две большущих бочки масла, творогу, возы яиц. Хотя цены высокие, но у возов хвосты! - всяк пить-есть хочет.
Местные жители на чем свет ругают приезжих питерцев, которые ходят гурьбой по базару, у каждого за плечами мешок, в руках сумка со всякой всячиной: чулки, брюки, чашки, часы, сукно, ситец.
- И чего их пускают сюда? Гляди, как набивают цены-то. Приступу нет.
- Захочешь есть, так... Поди-ка побывай в Питере-то, нюхни-ка!.. Нужда гонит.
- У вас заработки. А у нас что?
- Заработки... Велики наши заработки.
Яков Мохов наблюдал все это издали, прислушивался, присматривался, наконец и сам принял участие.
Он подошел к рыжебородому, маленькому, похожему на колдуна, старичонке:
- А почем картошка?
- Картошка? - переспросил тот, хитроумно взглянув на покупателя, и поскреб под бородой. - Картошка у меня серебрянка называется, не скороспелка. Прямо с гряды. Вот какая картошка-то... Сахар! Триста целковых мера.
- Дорого.
- Дорого? - опять переспросил старик сердито. - Зато в городе. Не хочешь - не бери.
- Как это не бери? Я есть хочу!.. Чего тебе картошка-то стоит... Грош она стоит. Мародер этакий.
- Стой, стой! Ты не лайся... Ну, ладно, взял я, скажем, триста рублей с тебя, - а что я на них могу купить? Ну-ка, скажи! Три фунта соли. Понял?
- Верно, верно!
Кругом загалдели, собиралась толпа.
- Вот рубаху сейчас купил! - крикнул парень. - Пятьсот рублей. А она греет, что ль? Ситец!
- Лошадь - тридцать тысяч! Колесо - две тыщи. Коса, уж на что коса и та шестьсот. Ха!
Яков Мохов улыбался, глаза его сверкали.
- Вот у тебя, я вижу, сапоги новые обуты, - задорно сказал старик колдун и подбоченился. - Во сколько их ценишь? В три тыщи? А я кладу за них четыре рубля с полтиной, как до революции, а свою картошку пятиалтынный мера. Это сколько же выходит? Тридцать мер? Так и есть... Вот получай тридцать мер да разувайся, ежели на то пошло! Желаешь?
- Ха-ха-ха! Разувайся, товарищ, разувайся! - подзуживали ротозеи.
- Заплачешь ведь! - возвышая голос, чтоб заглушить поднявшийся шум и хохот, говорил Яков Мохов. - Спятишься, старый хрен... Ведь тридцать мер, ежели по три сотни - девять тысяч выходит, а я три прошу. Взвоешь ведь!
- Кто, я? Ничего не взвою. Разувайся, и никаких!
- Не валяй ваньку-то! До старости лет дожил, а дурак.
- Может статься, и дурак, да не дурашней сына твово батьки.
- Ха-ха-ха!
- А где у тебя картошка-то? У тебя и картошки-то полторы меры.
- Поедем. Живо накопаю. У меня две девки!
- Где ему? - подзуживали зеваки. - Он только бахвалится. Поди и сапоги-то не его, а для прогулу взял.
- Известно, не его! - подмигнул старик зевакам. - Ему и во сне-то не снилось таких собственных сапогов носить.
- Ишь, ишь закраснел как!
- Едем, черт тя дери, едем!! - крикнул взбешенный Яков Мохов и залез в телегу к старику.
Вышло чудо как-то и нелепо. Ну, для чего он продал сапоги? И куда ему тридцать мер картошки? Ему масла надо, крупы, яиц, хлеба.
Тьфу!.. Он с досадой посматривал на сутулую спину колдуна, на его хитрые, с прищуром, глаза, на клокастую рыжую, с сильной проседью бороду.
Но лишь только выехали за город, досады как не бывало. Кругом лежали желто-золотистые нивы и зеленые поля, виднелись рощи, перелески, то здесь, то там белели церкви. Воздух насыщен пряным густым теплом, солнце склоняется к западу, по пажитям чинно расхаживали грачи, а в выси все еще звенели песни жаворонков.
- Ух, ты! Давно я не был в деревне. Я ведь тоже из мужиков.
- Так-так-так... Само хорошо, - живо откликнулся старик.
- А служу на фабрике в Петербурге.
- Так-так-так... Благодарим покорно... Оно и видать: краски-то никакой в лице нету... А кость широкая. Поди харч плохой?
- Ну да... А после пасхи в больнице месяц вылежал.
- Так-так-так... И чего вы, ребята, например, все мутите? За дело бы надо. Нешто это жизнь?
- А тебе плохо? Наверно, помещичью землю поделили? А?
