На три сантиметра взрослее полностью

— Да-а, — говорит Улановский, — да-а. Ссоримся, друг мой, ссоримся.

Получается так, будто это не он, а кто-то другой ссорится. Понятно: Улановский стоит выше этого.

— А ты заметил? — спрашивает Улановский. — Перегородка на прежнем месте. Видишь, я был прав: нахала нужно осадить.

Он рассказывает, как на работе осадил одного нахала, и теперь тот как шелковый. Мама из другой комнаты кричит:

— Улановский, прекрати изрекать банальности!

Он слушается, сидит и молча пишет свой учебник.

— Пожалуй, я не прав, — говорит он.

— Был не на высоте?

— Вот именно!

— Не позволяй себя одолеть мелким мыслям, — наставляю я, — и все будет в порядке.

Через полчаса они собираются в кино. Мама причесывает Улановского так, чтоб не было видно плеши. Смешные! Я вспоминаю о том, что на свете есть люди, влюбленные в нашу семью.

— Не потеряйте чего-нибудь! — кричу я им с балкона.

Потом и сам отправляюсь за вечерними радостями.

Я купил билет на итальянский фильм, съел мороженое: подошел к женщине при весах и уплатил мелочь — она меня взвесила и сунула в руку силомер; измерила мой рост, и я пошел в сквер, куда тянуло людей со всей улицы. Я сел на скамейку между старушкой и молодой мамой.

Тут и произошел первый достопамятный случай: какой-то малыш раскрутил шнуром вертолет и запустил его на приличную высоту; этот летательный аппарат, можете себе представить, опустился мне прямо на голову. Проклятая публика загоготала, а я достал расческу, чтобы привести в порядок свои волосы. «Смейтесь, смейтесь! — думал я, высокомерно поглядывая на публику. — Да только все вы уже сегодня будете сокрушаться, что оказались не на высоте или что-то потеряли. Ну, а если случится чудо и кого-то минуют эти беды, так его мелкие мысли одолеют. Что я, не знаю? Я единственный, кто это понял».

Я уселся поудобней: я приступал к новой, осмысленной жизни.

Нужно выйти на наш балкон, взглянуть направо — и вы убеждаетесь, что это восхитительный поворот: когда машины здесь выносит на вираж, лица у шоферов сосредоточенные, и, похоже, кое-кто из них представляет себя гонщиком. За этим поворотом я встречу Наташу… Благодаря стечению обстоятельств.

А пока обстоятельства только начинают складываться.

Мы живем среди родственников и друзей. Невозможно шагу ступить, чтоб не наткнуться на какого-нибудь Твердоступова или Надежду Максимовну, с которыми нужно здороваться, о чем-то говорить, прощаться, передавать приветы — скучища и мука! Я избегаю этих встреч, перехожу на другую сторону улицы или еще что-нибудь изобретаю. Однажды я сел в такси, чтобы только не встречаться с сослуживцем Улановского, который уже лет пять обижается, что я не прихожу знакомиться с его сыном. Никто лучше меня не понимает, какой это идиотизм — убегать от людей. Но что делать? Будем считать, что все началось со встречи с Надеждой Максимовной зимой этого, а может быть, прошлого года.

Надежда Максимовна — давний друг нашей семьи. Я начинаю ей улыбаться еще издалека, но, оказывается, этого не следовало делать.

— Ты, конечно, уже слышал об этом ужасном случае? — спрашивает Надежда Максимовна.

У нее расстроенный вид, мне кажется, она укоряет меня взглядом за мою улыбку. Я киваю, хоть ничего не слышал об «этом ужасном случае». Однажды я признался Надежде Максимовне, что ничего не знаю о том, «выкарабкался ли Родиновский». Я даже не знал, из какой беды выкарабкивается этот бедняга. Да что там! Если уж быть честным до конца, я всю свою жизнь путаю Родиновского с Кабановским. Как она на меня посмотрела! «Ты ничего об этом не знаешь?!» Я понял, что знать такие вещи, — мой долг.

Я киваю, и мне становится страшно, что Надежда Максимовна меня разоблачит.

— Юра, что может быть ужасней!

Я киваю.

— Вы к ним зайдете?

— Конечно!

— Зайдите, зайдите, — говорит Надежда Максимовна. — Ах, боже мой! Я никак не могу прийти в себя.

Надежда Максимовна вздыхает, трясет головой — наверно, прогоняет грустные мысли. Вот и прогнала: она улыбается. Я тоже улыбаюсь.

— Как ты вырос! Мама рассказывала, что ты хорошо учишься. Молодец, молодец! А вот мой Петька опять получил двойку… Да! К вам заходил Твердоступов? Он должен был передать для меня кое-что.

Как на зло, я не знаю. Мне начинает казаться, что знать о том, заходил ли Твердоступов, тоже моя обязанность.

— Кажется, заходил, — говорю я. — Точно, заходил! Меня тогда не было дома. Мама говорила.

— Чудно, — говорит Надежда Максимовна. — Как себя чувствует мама?

— С сердцем в порядке, — отвечаю я. Мама — сердечница, а Улановский — печеночник.

— Чудно. А старик Большов уже на ногах, не знаешь?

Я даже не знаю, чем болен старик Большов.

— Не знаю, — отвечаю я. — По-моему, он уже на ногах, но точно не знаю.