– Нет, что вы! Татьяна Владимировна обедает, – и, посмотрев на часы, добавила: – До конца обеденного перерыва еще пять минут. А меня зовут Ирина. Ирина Юрьевна Куракина.
– Куракина… – повторил Ребров.
– Вы тоже княгиня? – поинтересовался Гаврик. – Ваша светлость? Или ваше сиятельство?
– Нет, – засмеялась Ирина, – я, правда, княжна, но… Но это не имеет ровно никакого значения.
Гаврик потянул Реброва за рукав.
– Ну что, пошли? А то еще увидят…
– Иди, я догоню, – отмахнулся тот. Ребров понял, что он не может так просто взять и уйти.
Гаврик, неодобрительно пожав плечами, исчез. Куракина со своей милой улыбкой смотрела на Реброва.
– А что вы так увлеченно читали? – спросил он. – Неужели какой-нибудь Устав международного трибунала? Или протокол допроса какого-нибудь группенфюрера?
Ирина покачала головой.
– Бунина, новый рассказ Ивана Алексеевича в журнале. Называется «Чистый понедельник». Левочка ездил в Париж и привез с собой. У нас на него, – Ирина показал на журнал, – целая очередь…
– А кто это Левочка?
– Левочка Толстой. Внучатый племянник Льва Николаевича. Он работает переводчиком во французской делегации.
– Понятно. А мне вы дадите почитать Бунина?
– С одним условием.
– Каким?
– Если вы скажете, как вас зовут.
– О господи, я не представился! Денис Ребров. Просто Денис. Не князь и даже не граф.
– Ну и что? Знаете, это у грузин каждый второй – князь. Иван Алексеевич Бунин тоже не князь. И даже не барон. А вы – из советской делегации?
– Да. Я… эксперт.
Ребров вдруг почувствовал необходимость осмыслить, что с ним случилось. То, что случилось, не подлежало никакому сомнению.
– Так я загляну вечером? За журналом?
Княжна Куракина молча кивнула в ответ. В этот момент в комнату быстро вошел молодой светловолосый мужчина с оживленным лицом. Увидев Реброва, он сразу перестал улыбаться, сухо кивнул, и усевшись за стол, демонстративно погрузился в чтение.
Вечером, пробравшись сквозь строительные леса по щелястым настилам из досок в свой единственный уже отремонтированный этаж «Гранд-отеля», Ребров долго лежал одетый на кровати, не обращая внимания на обычный гостиничный шум, доносящийся из коридора.
Что-то в его жизни случилось. Произошло нечто очень важное. Он чувствовал это совершенно ясно, неопровержимо. И это что-то – глаза Ирины Юрьевны Куракиной, ее милое русское лицо, озябшие плечи под теплым платком, тонкие пальцы, голос… Неужто это и есть то, что случается однажды. И остается с тобой навсегда – на веки вечные…
Он вскочил, подошел к окну. Даже в ночной темноте угадывались уродливые нагромождения камней и железа, но сейчас он словно не замечал их.
«Необычайно важно следить за тем, чтобы не пробудить в местном населении чувство собственного достоинства. Тут нужно быть особенно осторожным – ведь именно полное отсутствие чувства собственного достоинства у покоренных народов есть одна из основных предпосылок нашей работы».
На улицах Нюрнберга ему то и дело попадались люди с дровами и хворостом. Их везли на каких-то тележках, багажниках велосипедов, чудных самодельных прицепах. С задрипанного грузовика сгружали картошку, привезенную, видимо, из ближней деревни, люди торопливо рассовывали ее в мешки и рюкзаки, совали крестьянам в руки не деньги, а какие-то вещи. В центре города из груд камней словно руки скелетов тянулись к нему то ли в мольбе, то ли в проклятии остатки железных конструкций…
Олаф в темных очках с приклеенными усами спустился в подвал разрушенного дома, постучал в дверь. Ему открыл немолодой мужчина с испуганным лицом. Из темного помещения за его спиной слышался детский плач.
– Господин Хольценбайн? – тяжело глядя ему в глаза, осведомился Олаф.
– Да, это я, – испуганно кивнул мужчина. – Простите, а с кем я говорю?
– Неважно. Вы работаете в госпитале Дворца юстиции?
– В тюремном госпитале. Но откуда вы знаете?
– И это неважно. Молчите и слушайте. Вы убираете в больничных палатах. В одной из них сейчас лежит доктор Роберт Лей…
– Но…
– Никаких но! – зло перебил его Олаф. – Сейчас я дам вам записку, которую вы передадите сегодня Лею. Сделаете это незаметно, когда будете убираться в его палате…
– Я не могу! – замотал головой Хольценбайн. Глаза его налились слезами, он умоляюще сложил руки на груди. – Меня сразу уволят, и мои дети умрут с голода! Эта работа единственное, что у меня есть! Мои дети, жена, больная мать… Сжальтесь, я вас умоляю! Ведь война уже закончилась, зачем все это? Зачем? Все уже закончилось…
