– Видимо, Гитлер уже почувствовавший себя тогда сверхчеловеком, не хотел, чтобы кто-то знал, что за его взглядами не воля богов, а мечтания кабинетного ученого, над которыми многие смеялись.
– Наверное, – пожал плечами Гланц. – Но не старайтесь меня обидеть. Вам не понять, что двигало мной тогда… Что терзало мою душу, какие страхи за страну раздирали ум! Германия была унижена и оскорблена поражениями, хаосом, нищетой, высокомерным издевательством Запада… На Гитлера, конечно, повлияли мои описания древнего Золотого века, эти идеи были широко распространены тогда, но это лично он превратил абстрактные чувства и меланхолическую ностальгию в радикальное движение, которое привело к национальной революции и государственному перевороту. Я о таком не мог и думать! Я мечтал услышать прекрасный хор героев и совершенных людей, а услышал чудовищный рев взбесившихся мясников.
– Скажите, а Гитлер действительно верил в силу Копья Судьбы, о котором столько говорят?
– В какой-то момент он мог верить в его силу. Он мог внушить себе эту веру, потому что больше у него ничего не было. В каждом человеке живет желание верить. Только желание это может быть сильнее или слабее в зависимости от обстоятельств.
– А может, он просто понимал, что с этим Копьем и вашими видениями Золотого века он предстает перед толпой не как некий политикан, а как «великий и посвященный», наделенный огромными силами и поддерживаемый демоническими силами?
– Вполне возможно. Он знал, как обращаться с толпой и что ей надо говорить.
– Послушайте, но неужели вы не понимали, что происходит в Германии в действительности? Оказалось, что Гиммлер и Геббельс – вот ваши воплощенные в жизнь идеалы.
– Я еще раз повторяю – не пытайтесь меня оскорбить. Вы просили рассказать о прошлом – я рассказал. К моей сегодняшней жизни это уже не имеет никакого отношения. Я живу мыслями о том, как согреться и поесть. Вот и все. Все мои близкие погибли во время бомбежек. Или вам хочется и меня потащить на ваш суд? Пожалуйста, я не боюсь его – присылайте своих солдат.
Они уже уходили, когда Гланц вдруг сказал, глядя на Ирину:
– В вас чувствуется аристократизм. Меня не обманешь. Ради таких женщин мужчины совершают подвиги.
– Но во мне нет ни капли германской крови, – возразила Ирина.
Гланц ничего не ответил.
– Вот еще один ни в чем не повинный, ничего не знавший, ничего не подозревавший… – прищурившись, сказал Ребров, когда они с Ириной вышли на улицу, и добавил: – Все великие идеи безжалостны…
Солнца уже не было, опять сеял мелкий дождь.
– Но ведь людям нельзя запретить думать и мечтать, – мягко возразила Ирина. – А все-таки зачем ты его отыскал?
– Все пытаюсь понять, как крохотная партия мрачных фанатиков сумела захватить власть в огромной европейской стране, подчинить себе всю Европу, открыто провозглашая необходимость уничтожения целых народов. Это история, которую человечество не забудет. Любопытство к этой идеологии, исполненной мрачной ярости и ритуальной свирепости, будет долго еще привлекать людей. Но вот как они ее будут воспринимать?
– Ну, я думаю, после всего что произошло, вполне определенно – как людоедское учение.
– Не знаю. Этот старик может показаться даже милым и трогательным в своих воспоминаниях, но ведь это именно он объявил низшие классы общества потомством низших рас, обвинил их в упадке немецкого величия. Он осмелился сказать, что они должны быть попросту искоренены. Он объявил ложью христианскую традицию сострадания к слабым, угнетенным, несчастным.
Ирина помолчала, а потом вдруг призналась:
– И все-таки в нем есть обаяние, правда?
– Правда. Обаяние зла – это извечная проблема для людей. Он смотрел на тебя восторженными глазами, но ведь именно он рассматривал женщин как проблему, поскольку считал, что они гораздо более склонны к животным влечениям, нежели мужчины… Так что только строгое подчинение их арийским мужьям могло, как он выражался, гарантировать успех расового очищения и обожествления арийской расы. А ускорить процесс искоренения низших рас можно и гуманными методами – при помощи стерилизации и кастрации.
– Ужас, – зябко передернула плечами Ирина.
– Так что как бы сей старичок не открещивался от Гитлера с Гиммлером – они его ученики. У них бы не хватило фантазии и ума додуматься самим до такого.
Они сели в машину, Ребров завел мотор. Чуть помедлив, повернулся к Ирине.
– О чем ты думаешь? Тебя что-то гнетет, я же вижу…
– Завтра должна выступать свидетельница… француженка… Она будет рассказывать про то, что творилось в Освенциме, куда ее отправили. Я слышала какие-то обрывки… Это было невыносимо.
– Могу себе представить.
– Но я слышала, как она сказала своей подруге, что принесет в зал пистолет… И когда начнется допрос, будет стрелять в них, в подсудимых, пока не кончатся патроны.
– Думаю, это был просто нервный срыв. И потом пронести в зал пистолет невозможно – свидетелей обыскивают, – успокоил ее Ребров.
