— Пошли-ка за кузнецом, гляну я.
Пустилась ватага приисковых мальчишек к кузнице.
— Флегонт, иди в кабак!
— Какого мне лешего в кабаке делать?! Берегись, убью!
Выхватил кузнец из горна раскаленную полосу и ударил по ней молотом. Искры, как вихрь снега, заполнили кузницу.
— Приискатель один зовет тебя, — тянули кузнеца ребята.
— Пусть идет ко мне.
— И хозяин тоже зовет.
— К черту всех хозяев! Пошли в угол! — Полоса опять брызнула дождем искр.
— Стол хотят заказать.
— Давно ли я ему стол делал, другого не буду.
— Разбили его.
— Кого?
— Стол твой.
— Стол мой разбили?! — рявкнул кузнец. — Кто?!
— Приискатель тот, кулаком.
— Заткни глотку. Никому не разбить его, окромя меня, на нашем стану нет такого человека.
— Приискатель не с нашего стану, чужой.
— Сичас иду.
Кузнец бросил в горн железо, которое ковал, взметнул на плечо молот и пошел в кабак.
Флегонт-младший знал, что во всем Гостеприимном стане нет человека сильней его, ни один не устоит противу его кулака. И тут вдруг объявился такой, который бьет его столы, может, и самого Флегонта побьет…
— Поглядим, что за ферт объявился, — ворчал кузнец.
Вошел он в кабак и остановился у двери. Флегонт-старший поднялся и встал против него.
Оба рослые, плечистые, большеголовые, с упрямым складом костистых загорелых лиц, оба темноволосые, густобровые и до того похожие, что с первого взгляда ясно — кровные братья. Лишь одна разница — кузнец моложе, без бороды еще, и острижен короче приискателя, щеголявшего своей бородой и гривой.
— Здорово, кузнечонок! — Приискатель протянул руку. — Стало, ты братан мой.
— Выходит так, только уже не кузнечонок, а полный кузнец. — Тоже протянул руку и постарался так пожать, что старшак поморщился от боли. — Ты звал меня? Чего надо?
— Поглядеть захотел, кто это столы такие гнет, что разбить я не могу.
— Любопытства ради? — усмехнулся кузнец. — Где-ко стол? Этот? Подержи молот. — Кузнец подал молот приискателю, размахнулся кулаком и разбил надвое крышку стола. — Получай!
— Здорово! — загудела толпа. — Ай да Флегонт!
— Флегонт-младший! — крикнул приискатель.
— С каких это радостей перевел меня в младший разряд? — спросил кузнец.
— Я старшой от матери.
— А по силе мне старши́м пристало быть.
— Смеешься, щенок, — обиделся приискатель.
— Смеюсь… Ишь удивить чем задумал — кулаком. Этим нас не удивишь. Иди ко мне в подмастерья, поработай молотом — прибудет силенки.
Толпа загрохотала хохотом, а приискатель позеленел от злости и схватился за ружье.
— Нет, голубчик, этого мы не допустим, ты не пулей, а кулаком возьми. — И толпа окружила приискателя.
Отказался старший пить водку, взял свой инструмент и пошел на квартиру в заезжую. Младший — в кузню.
— Я тебя другим возьму! — крикнул старший.
— Да ты зря сердишься. Я не виноват, что силенкой ты не вышел, — ответил младший.
Разошлись братья соперниками. Старший унес на младшего зло: «Хвастун, задира…» Младший радовался: «Ловко я отделал братана. Ну, да не хвались попусту». И сожалел, что не заполучить ему старшего к себе в пособники. «А хорошо бы вместе вершить дела». При этом он разумел не одну работу в кузне, молотом, а еще и совсем другую, сокровенную, великую.
Через Гостеприимный стан, буквально рядом с кузницей, лежала Великая лётная тропа, которая пронзала собой всю Российскую державу, от земель немецких и шведских до острова Сахалин. Зачалась она в старые-старые годы, когда на Руси появились первые беглецы и бродяги, которым нельзя было жить на одном месте и нельзя передвигаться по открытым дорогам. Народ прозвал таких лётным людом, а их тайные пути-дороги — лётными тропами.
До покорения Сибири русскими главный поток лётных шел из Московского царства за Урал и Волгу, в Орду. Бежали от нестерпимой крепостной жизни, от многолетней палочной солдатчины, от гонений за вольномыслие и за не угодную попам веру.
После того, как Сибирь покорилась Московской Руси, цари сделали ее главной каторгой и ссылкой. Всеми возможными способами — пешком, на телегах, в поездах и на пароходах — погнали туда переступивших чем-либо царские законы. Знатоки считают, что в начале двадцатого века угоняли ежегодно не меньше пятнадцати тысяч человек. Но оседали в Сибири не все, многие убегали, обращались в лётных. Из них образовался новый лётный поток, уже из Сибири.
Урал, пожалуй, больше всех других российских земель страдал от царского и барского гнета, он же горячей всех привечал борцов против него и вообще всех несчастных. В Гостеприимном стане с самого основания повелся обычай принимать бездомных, кормить голодных. В сенцах на особых оконцах всегда лежали хлеб и соль. По ночам за ворота вывешивалась для беглецов одежда и обувь. Бани и дровяники редко стояли без ночлежников.
