В назначенный день явился в школу к последнему уроку, как наказывал директор. Оттого ли, что в коридоре портреты висели на старых местах да и кадки с фикусами стояли, где и раньше, мне показалось, будто я вовсе не расставался со школой, даром что после выпуска прошло тринадцать лет. Примету давности выдавал только пол: при моей‑то мальчишеской поре был он ровный да гладкий, а теперь его здорово обшаркали и выбили: где сучок, тут и вздутыш. Об этом я высказался Никодиму Северьяновичу, которого застал в учительской одного за разборкой почты. Он оставил газеты и взмахнул руками: «Дорогой мой! Всему свой срок. Смотри, — похлопал он ладонью по своей плешивой голове, — еще при тебе носил в кармане расческу. А сейчас «на вершине его… только ветер свободный гуляет». Побалагурил и в лоб мне: «Почему не женишься?» Я даже вздрогнул: уж не догадался ли он о моих чувствах? «Успею, Никодим Северьянович, — отвечаю ему и для отвода тоже сбалагурил: — Елка еще зелена — шишку даст. У меня мать. Хоть стара, но легкая. Пока не один». Он согласился: «Пожалуй, ты прав: торопиться с этим не следует».
Дали звонок. В коридоре поднялась шумиха: ребята одевались и спешили домой. Первой вошла в учительскую Зинаида Павловна, биолог. Только директор да она остались из старого состава преподавателей, а на смену четверым, ушедшим на пенсию, прислали, по словам Никодима Северьяновича, свежее пополнение. «А, Саша!» — признала меня Зинаида Павловна, положила портфель на стол и направилась ко мне. Не мог не подивиться я: все такая же она полная, но быстрая, и ямочки не заплыли на щеках. Точно годы ничего не взяли у нее.
«На кружок? — по мужски пожала мне руку Зинаида Павловна и объявила: — Непременно останусь послушать тебя. Все лето вожусь на пришкольном участке, а, к стыду своему, до сих пор не знаю устройства трактора». Я даже обмер: не ожидал, что ко мне на занятия придут учителя. Еще вошли три молодые учительницы и физрук Степан Ильич Судаков. Он наш же, новинский. Окончил всего семилетку, но числился лейтенантом запаса: до офицера выслужился в Отечественную войну. Он был в черном поношенном костюме и, пожалуй, суток четверо не брит. Все это я схватывал как бы с маху, а тем временем не переставал поглядывать на дверь: вот‑вот должна появиться Дора. Дверь отворил ей кто‑то из учеников — в обеих руках она несла большую стопу тетрадей. Прошла к столу, как тогда в библиотеке, — легко и словно не по полу, а по пружинам. Я опять обомлел при виде ее. Она малость покраснела, когда мы встретились взглядами: «Здравствуйте! — поклонилась мне, не отходя от стола, и без надобности начала тормошить да выравнивать стопу тетрадей. — Заниматься? — И обернулась к директору: — Хорошо бы и мне его послушать. Мало ли приходится составлять всяких письменных упражнений. То из газет, то самой придумывать. О природе — оно незатруднительно, а если что из техники — надумаешься: в институте нас, литфаковцев, не знакомят с ней». Я, конечно, понял ее, о технике‑то она не без умысла. И Никодим Северьянович сразу подхватил: «Точно, Дора Карповна! Мыслимо ли нам отставать от ребят? Я тоже намерен получше познакомиться с устройством трактора». После него и учительница физики, худощавая строгая девица, решила остаться на занятия. Так они вчетвером и вошли вместе со мной в класс и сели на задних партах. А кружковцы — одиннадцать пареньков — сгрудились ближе к столу. Им все в новинку: и мой раскрытый чемодан с инструментами и мелкими частями от мотора, и схемы, которые я развесил на стене, да и я тоже… Знаете, как ребят занимает всякий свежий человек? Они с первого раза норовят заглянуть ему в самую душу. Ребята ладно бы… А вот учителя! При них не вдруг я справился с волнением. На ребят смотрю, а на задние парты не могу поднять глаз: будто они за кругом, каким очертился Хома в церкви. Помните, у Гоголя в «Вие»?
— Как же, как же, — рассмеялся Писцов.
