Мать молча и ласково следила за моими сборами. Ей тоже не мешало бы прогуляться, но вдовство с войны отбило у ней охоту ко всяким увеселениям, и она стеснялась выйти на многолюдье и дать волю любопытству. Уже одетому, она попеняла мне за порванную антенну:
«Так и не натянул вчера антенну‑то. А сегодня какая славная передача».
«Я живо вернусь и налажу».
На улице в глаза мне точно плеснуло солнечным светом. Я с минуту жмурился да мигал, не двигаясь с места, пока не пригляделся. Но свет обманывал: при нем казалось совсем тепло, однако с крыш на теневой стороне не капало. Народу в селе было невпроворот. Одни направлялись к сельсовету, другие шли оттуда. Проголосовали и гуляли по селу…
Список избирателей нашего села был у Доры. Мне навязчиво думалось, что, когда я подойду к ней за бюллетенями, сидящие за длинным столом во все глаза уставятся на нас. Но до того ли им было? Прибывавшие с улицы каждому не давали оторваться от дела: ведь перед полуднем в день выборов самая горячка на участках. Я даже за руку поздоровался с Дорой и поздравил ее с праздником. По ее взгляду и сразу зарумянившемуся лицу понял, что она ждала меня. Я убедился в правоте матери: серый костюм так ладно пришелся по фигуре Доры, что с нее хоть снимай фотографию для журнала мод. Увидел у нее на руке и золотые часы, маленькие — с бляшку пломбы. И не на ремешке, а в золотом браслете. «Востер же топор у твоего отца, — подумал, глядя на нее. — Не только в стоящие тряпки, а даже в золото врубается». А сам улыбался ей, чтобы не догадалась о моих помыслах. Она подала мне вместе с бюллетенями вдвое сложенный листок бумаги. На нем было написано карандашом: «Прочитай в кабине». Для меня, когда выборы, хоть вовсе не существуй кабины. Да и большинство избирателей у нас с полным доверием и уважением к тем, за кого голосуют, прямо от стола идут к урне. И я придерживаюсь того же. Но тут поневоле сунулся в красный полог кабины и там при свете лампы прочитал на расправленном листке: «Приходи, когда поменьше будет народу, и мы прогуляемся по селу». Записка приятно взбудоражила меня. Я не остался на улице, а вернулся домой ставить антенну. Когда управился и радио заговорило, мы с матерью сели обедать. Но и после обеда еще рано было идти к Доре. И вынул из нижнего комода роман «Красное и черное». Но разные мысли лезли мне в голову и мешали читать. Я закрыл книгу. Чтобы матери не показалось странным, что я не иду гулять, притворился, будто слушаю веселую передачу по радио, а сам все посматривал в окошко, высчитывая время не по часам, а по тому, как убывал народ на улице. Отправился в сельсовет, когда избиратели тянулись туда и обратно уж только поодиночке. Дора вышла ко мне в пустой коридор. На ней было зеленое пальто, которое я увидел тоже впервые, но уже знал о нем понаслышке, от тетки Фени. Пальто действительно было сшито со вкусом.
— Ох и хороша ты, — вырвалось у меня.
Она дважды повернулась передо мной волчком, пряча улыбку. Ткнула меня кулачком в бок:
«Вот тебе за комплимент! Пойдем».
Снег на улице резче, чем под моими сапогами, заскрипел под капроновыми подошвами белых Дориных ботинок. Еще дома я решил, что на улице непременно возьму Дору под руку. Да и на этот раз сбуксовал: хотя она держалась со мной дружелюбно и доверчиво, но так разодетая казалась мне словно чужой. Мы пошли порознь. В селе уж совсем было малолюдно. Гости из других деревень разъехались и разошлись, а наши новинские тоже разбрелись кто куда: ребятишки — в избу‑читальню на повторный киносеанс, а молодежь — в новый, еще не отделанный внутри сельмаг, где ради праздника председатель сельпо Пропурин разрешил дневной бал. Туда и направились мы с Дорой. Кучами стоявшие у некоторых изб бабы так и впивались взглядами в нарядную Дору. Минуя их, мы слышали, как они вдруг захлебывались хвалебным говорком по ее адресу. И в сельмаге парни и девушки не спускали с нее глаз, хотя сами были одеты неплохо и на городской фасон. Их не так занимало пальто Доры, как ее ботинки и особенно модный платок из нейлона с шерстью: он лоснился и ярко пестрел черными и белыми полосами. Я делал вид, что не замечаю ничьего любопытства к Доре и к себе, и умышленно рассматривал помещение. В просторном сельмаге без единого стула и скамейки было прохладно, сыро и накурено. Но светлые, гладко выстроганные стены и такой же потолок все‑таки пересиливали своей чистотой и желтизной дым и испарение и делали их малоприметными. Окурков на полу не валялось: их швыряли за дверки двух сложенных в углах и пока еще не побеленных печей. Бал значился только на афише, а тут были обыкновенные танцульки, поскольку все толкались и кружились в пальто, а сам гармонист, сидя на чурбане, играл — должно, напоказ — в голубых лайковых перчатках. Вскоре и мы с Дорой вошли в общий круг. Ни с кем мне до того не доводилось танцевать так легко, как с ней. Мы недолго пробыли там, я проводил Дору до сельсовета.
Там уже разборка бюллетеней и подсчет голосов кончились. Протоколы были подписаны. Мы с Дорой опять очутились на улице.
