— Огневище можно наладить. Хоть не больно правское, а костер разведем без опаски…
Сплавщики с удивлением и недовернем уставились на Проню.
— А как ты наладишь? — спросил Егор. — Где возьмешь земли?
— Земли не земли, а сейчас попытаюсь. Я моментом…
Проня поспешно сунул багор в лодку, спихнул ее на воду и, ухватившись за оба борта, так оттолкнулся от плота правой ногой, что лодка сразу скользнула метров на двадцать. Он сел за весла, развернул лодку и направил ее к льдинам.
— Куда он погнал? — недоуменно промолвил Егор — Уж не за льдом ли? Да разве на ледянке разведешь огонь? Что он, дурья голова?
А Проня уже достиг льдин. Орудуя багром, он протолкался на лодке к той из них, что была утыкана, как еж иглами, ржаво‑зеленым ситовником. На ней не сохранился снежный покров, как на других льдинах: ситовник, подобно золе, насыпанной на сугроб, воспринимал лучи, и солнце не только согнало снег, а даже на половину толщи растопило льдину. Проня начал обкалывать багром ее края по границе ситовника. Рыхлый лед отпадал глыбами. Дырявые, они всплывали на поверхность воды и были похожи на куски стеклянных сот.
Обколов льдину, Проня острием багра вырубил у ее ближнего края углубление, уперся в него веслом, а бородкой багра зацепил льдину за дальний край и с силой потянул багор на себя, а веслом нажал на льдину. Она поднялась на ребро. Проня напряг остатки сил — и льдина перевернулась донной стороной, обнажив черную сплошную, в подушку толщиной, корневину ситовника. Проня с минуту стоял в оцепенении, жмурясь от боли, вызванной потревоженным чирьем, затем нагнулся к льдине и принялся соскабливать с нее топором корневину, куски которой, начиненные липким, терпко пахнущим илом, бросал и бросал в лодку.
Огневище из корневины ситовника получилось на славу. Но сплавщики старались не придавать значения удачному домыслу Прони. Разводя огонь, ставя сошки и подвешивая над пламенем котел, они намеренно разговаривали о постороннем. Это не ускользнуло от внимания председателя. Он понимал: одобрить Проню значило для колхозников умалить себя. Лукавство колхозников раздражало председателя. Зато Проня радовал искренностью своего поведения: не сидел с товарищами у огня, а сновал по плоту в поисках бересты и лома для костра, а на его чуть улыбающемся и вместе озабоченном лице не было и тени притязания на похвалу.
Когда колхозники отнесли к шалашу котел со сварившейся ухой и стали перед ужином разбираться в своих мешках, Проня задержался тушить костер. Не найдя возле себя подходящей плахи, чтобы сбить с огневища в воду головешки и угли, он поднял ободранный, без хвои, еловый сучок, разворошил им взроившуюся искрами тлеющую груду, поддел гибким концом сучка крайнюю головешку и метнул ее, как с пружины. В вечернем воздухе головешка описала огненную дугу и при падении в воду издала звук, подобный писку галочьего птенца. От места падения головешки по воде покатился сизый клубок дыма. Проне это понравилось, и он опять, уже с явным увлечением, пустил в ход сучок.
Сидевший несколько в стороне от сплавщиков председатель размачивал пшеничный сухарь в эмалированной кружке с ухой и, про себя улыбаясь, поглядывал на Проню. Егор наливал в «круговой стакан» водку, стараясь не налить выше границы. Когда дошла очередь до Прони, он позвал его:
— Девяткин, иди подымай…
Увлеченный забавным занятием, Проня непонимающе посмотрел на Егора, но, заметив бутылку и стакан в его руках, догадался, бросил сучок и поспешно начал зачерпывать пригоршнями воду и заливать остатки углей на огневище. Его не пришлось дожидаться и минуты. Стряхивая с рук воду, он подошел к товарищам и устыженно покраснел, глядя на бутылку.
— Мне‑ка хоть бы и не надо, — попытался он отказаться. — Кабы с устатку да назябся — ну, тогда бы уж заневолю…
— Бери‑ка! Не разыгрывай из себя девку‑недотрогу, — оборвал Егор, сунул в руки Прони стакан, из которого ухитрился на полногтя скрасть водки.
Проня пил зажмурясь. Выпив, он заморгал глазами, вздохом подавил едва было не прорвавшуюся икоту, отдал стакан Егору и полез в шалаш за своим мешком с хлебом и ложкой.
Перед тем как приняться за еду, колхозники от души поблагодарили председателя за водку. Они сознавали: в непредвиденном для них угощении не крылось преднамеренного стремления председателя угодить им. Нет, оно просто было лишь выражением искреннего участия к сплавщикам. Всю эту неделю, пока они находились в глухом затопленном лесу, куда на лодке отправились сразу же после ледохода, чтобы связать в плот еще прошлой зимой свезенный в делянки и собранный в кошмы лес, председатель, оказывается, входил‑таки в их нелегкое положение и захватил бутылку на случай: не застудились ли? Малоразговорчивый и требовательный, много изведавший, этот болезненный человек из города заслуживал глубокого уважения.
