Я несколько вечеров провел у Доры. В нашу избу-читальню она не ходила, я тоже потерял туда дорогу. Мы даже после политучебы час-другой проводили вместе. Я уже прочитал ей комментарии по творчеству Ибсена, Стендаля, Драйзера и Сенкевича, а сам после «Саги о Форсайтах» взял домой роман Диккенса «Давид Копперфильд». В селе да и во всех бригадах поговаривали про нас, что мы «закрутили». Тетка Феня даже приходила к моей матери с предупреждением: «Бабы пристают ко мне на ферме: «Неужто она за него пойдет? Учительница за тракториста? Да в такую-то хибару!..» А я им: чем он ей не жених? Поищите-ка такого парня. Его хоть сейчас в райком. Дом да мебель — все наживное, потом приобретется. А пока будут жить у меня. Так что ты, Анна, не принимай к сердцу никаких подкидных слов». Мать отговаривалась: «Была неволя расстраиваться. Я тоже наслушалась всякой хулы про себя и про Гаврилу, как выходила за него: «Схлестнулись без венца коммунист с Косоручкой». А после войны: «Ах, ах! Экий человек был Гаврила: картошиной не поживился от колхоза за все одиннадцать лет руководства!»
В деревне что хоть чуть на виду — о том и толки. Я еще намека не подал Доре о своих чувствах, а уж слухи на полной скорости опережали меня. За три дня до выборов Дора сказала мне:
«Завтра съезжу домой кое за чем. Могла бы съездить и в субботу, да, пожалуй, не вернешься обратно, народу будет много — не попадешь и в автобус. А в воскресенье мне с утра надо быть на избирательном участке, выдавать бюллетени. Так что завтра надежнее. Но меня беспокоит одно: накануне выборов мне надо еще раз встретиться с избирателями. А престарелых предупредить, что к ним приедут с урной на дом».
Она явно намекнула, чтобы я выручил ее. А мог ли я отказаться, когда целиком принадлежал ей и сердцем и помыслами?
Мне даже в удовольствие было услужить ей чем-нибудь. Я обещал сходить в Ивакино к избирателям.
Она была очень довольна.
«Хорошо бы вам управиться пораньше, — предупредила меня. — Автобус отправляется из города в последний рейс в семь тридцать вечера. Через Ивакино проходит в девятом часу. Дождитесь меня у Степаниды Васильевны».
Заметьте, как чудно получилось у нас: первый раз мы ходили в Ивакино вместе, а оттуда врозь; во второй — туда врозь, а оттуда вместе. Дорогой мне даже хотелось сказать об этом Доре, и мы бы только посмеялись, да обстановка не располагала на шуточки. Весь день перед тем я часу не имел отдыха. С утра трактором подвозил из леса бревна к старому коровнику, который сильно покосился и требовал безотлагательного ремонта. Потом занимался с ребятами на поле за школой, обучал каждого по очереди водить трактор. Мы так там взрыли да изрубцевали снег, словно тут дрались драконы. Все время на улице было тихо, только пасмурно и глухо. Я помылся дома и под вечер отправился в Ивакино встречать Дору. В лицо потянул ветерок вместе с чуть заметным мучнистым снежком. Это бы мне совсем ни к чему, но я услыхал паровозный свисток. А если слышно его за тридцать километров от города, наверняка жди большой непогоды. В любое время года.
Когда мы с Дорой вышли ночью из Ивакина домой, густо пуржило сверху и гнало поземку. Хорошо, что ветер дул в спину и помогал нам брести по заметенной дороге. Я нес сумку Доры да сетку с булками и еще с какими-то пакетами, а она — большой узел. Пытался взять у нее и остальное, но безуспешно. Хотя она старалась идти по моему следу, но в потемках два раза оступалась в засыпанную тракторную колею. В валенки ей набилось снегу. Я снимал с ее ног валенки, а она тем временем держалась за пояс моего пальто, подобрав разутую, в одном чулке ногу, и говорила:
«Без вас ни за что не рискнула бы идти в Новинское. Переночевала бы у Степаниды Васильевны. В такую метель недолго и заблудиться».
Я молчал — в сладком угаре от ее близости и беспомощности. Мы не вдруг добрались до села. Попрощавшись со мной у крыльца, Дора сказала:
«Завтра весь вечер будем устраивать в сельсовете кабины для голосования. Приходи помогать».
