Жара снаружи стояла подлинно июльская, так что я снял пиджак, а заодно решил прогуляться по Эспланаде — там можно постоять под брызгами фонтана так, что никто и не заметит, кроме особенно глазастых. Таких в Хельсинки было подавляющее меньшинство, в этом я уже убедился после того, как многократно возвращался из чужих воспоминаний в виде не совсем приличном — даже когда получил чем-то провоцирующим онемение в ногах и передвигался вприсядку от одного фонарного столба до другого, ни один прохожий на меня не оглянулся. Я понимал это не как равнодушие, но как концепцию, что каждый в этом мире занимается своим делом, и было бы грубо отвлекать его от этого, да еще и указывать, что правильно, а что нет. Ну, если ты не госпожа Турунен, конечно же, а я — не ленивый балбес, который в офисе штаны протирает. Я уже перестал считать, какие по счету; вот вру — в местном магазине деловой одежды на меня давно смотрели как на идиота, так что я стал закупаться на оптовом сайте. Только портил я их не раскручиваясь на стуле, как малолетний дуралей, а путешествуя по августовским воспоминаниям. Офисный внешний вид уже стал для меня чем-то вроде имиджа, и я сохранял стиль даже по выходным — разумеется, календарным, ведь у хранителя августовских воспоминаний выходных нет и не будет. На самом деле я и только я сам решал, как часто мне заниматься своей настоящей работой, но каждое новое воспоминание, в которое я погружался, давало мне приятный бонус в виде лишнего месяца к своей жизни — так что, технически, я могу жить вечно. Правда, боюсь, меня так и не повысят — не госпожа Турунен, так ее наследники постараются. Коллега Густаффсон постоянно ехидно шутит, что этих наследников она хочет родить от одного молодого очкарика с хвостом за спиной, но это же коллега Густаффсон. Тем более, моя прическа как-никак должна соответствовать тому жанру музыки, которым я занимаюсь, когда никто не слышит.
Из мыслей меня вырвал черный отблеск… крыла, на миг отразившийся в воде фонтана. Я посмотрел наверх, но никого, кроме каменной девушки и залетной чайки, не увидел. Подавляя в себе чувство полной неправильности происходящего, я перевел взгляд на воду, но на поверхности не было ничего, за исключением бегучих кругов, а на дне — наваленных туристами монет. Похоже, я просто одурел от жары.
Первое время было трудно убедить себя, что Сущий за мной не следит, потому что являлся он мне буквально по любому поводу, спасибо, хоть не в душе; да и неприятный его бэккеровский облик тяготил не меньше. Однажды я даже спросил, не родственники ли они с Зодчим, на что Сущий лишь поинтересовался, какое отношение он, по моему мнению, имеет к архитектуре. В той или иной мере воспоминания все-таки можно было представить как архитектурные постройки, но я не стал ему об этом говорить, потому что мой вопрос все равно касался другого. Да и мне до сих пор не слишком понятно, как Сущий связан с человеческой памятью. Если бы мою память воплощала такая тварь, я бы ночей не спал.
Вполне возможно, именно она ее и воплощала, потому что я упорно не мог вспомнить, как именно собирался истончить ткань воспоминания. Здесь была какая-то метафора, такой себе взрез —
Аллея Эспланады давно закончилась, и улицы привели меня к зданию Хельсинкского университета, под которым расположилось метро. Перед поездкой я забежал в соседний музыкальный магазин, чтобы купить струны, спустился в настроении все таком же задумчивом — и обнаружил, что стою посреди станции и смотрю на информационное табло как баран на новые ворота или коллега Петяярви — на кофеварку с иным расположением привычных кнопок. Я пробежал глазами время отбытия поездов и остановился на фразе, светившейся ниже — “В расписании могут быть неточности”.
Вот оно!
Каждому более-менее разумному человеку известно, что воспоминания субъективны, а значит, заведомо неточны. Именно поэтому в своих передвижениях я изучал не прошлое, а людей, которым принадлежали воспоминания, либо их эмоции — в зависимости от того, как я попал в чей август. Несмотря на то, что я не могу отпечататься в воспоминании, которое посетил — если речь не идет об августовских снах, но это отдельная песня, — мне как хранителю доступно больше, чем кажется на первый взгляд, даже если чаще я слоняюсь без дела. Я знаю, что мог бы исправить пресловутые неточности — и знаю, хоть бы и через призму метафоры, чем отзовутся мои действия.
Шрамом.
Я помню, что стискивал поручень, несмотря на то что сидел; помню ветер, хлестнувший меня по лицу, когда уносился в темноту оранжевый поезд. Наверху меня снова встретила жара и, пока я добирался до съемной квартиры, успела довести до исступления.
