Но она продолжала неистово любить русскую литературу. Для моего тома она впервые на Западе применила русский метод перевода — когда с помощью блестящего лингвиста Макса Хейворда стихи переводили лучшие американские поэты У. Х. Оден, С. Кюниц, Р. Вильбур, В. Смит.
О Набокове я слышал от нее и княгини Зинаиды Шаховской. Ревновавший Пастернака к Нобелевской премии, великий Набоков, как поэт, до конца дней не освободился от пастернаковского влияния.
А проза?
Вспомним великую набоковскую книгу «Лужин». Вы помните, как герой, шахматный русский гений, выходит на лунную террасу немецкого городка? Ему мерещится его соперник Турати. Ночь полна белых и черных фигур. Деревья — фигуры. Лунный свет делает террасу схожей с шахматной доской. Ему на колени садится возлюбленная. Он ссаживает ее. Она свидетель его муки. Ночь — черно-белая шахматная партия.
Где мы читали это? Русский глядит на марбургскую ночь.
Пастернаковский «Марбург» — завязь набоковского романа.
Игра родилась раньше человека. Что за шахматы играют нами?
Шахматы начинают и выигрывают.
Они съели все фигуры, весь офицерский корпус, черные и белые, они съели чемпиона и претендента, машину IBM, пол-Каспарова и остальные полчеловечества.
Не зажигайте в окнах свет — они проникнут в квартиры через белые квадраты окошек, не тушите свет — они проникнут через черные квадраты.
Малевич распался на суверенитеты.
ХАМЫ НАЧИНАЮТ И ВЫИГРЫВАЮТ
Ленин съел шахматы. А кто съел Ленина?
Русский мат — Х — угрожает Европе, Х похож на знак умножения, Х зачеркивает крест-накрест ценности в супермаркете.
ХОХМЫ НАЧИНАЮТ И ВЫИГРЫВАЮТ
Мы с тобою играли в Шахматове.
Вместо закатившегося под скамейку короля ты поставила губную помаду, вместо туры — огарок свечки. Шах! А где твой король?!
— Не ревнуй. Должна же я поправить губы.
Ты загорела. Ты — темная фигура. В тебе сумерки подсознания.
Темен загар твой и одновременно светел. Я обучаю тебя черной и белой игре.
Согни Нью-Йорк пополам квадратами вверх, внутрь доски засыпь фигуры, белых сенаторов, черные блюзы, статую Свободы — ну и сэндвич интеллектуалов!
ШАМАНХЕТТЕН НАЧИНАЕТ И ВЫИГРЫВАЕТ
США — это С 6 А, СНГ — С — это слон, Н — это клетка, а что такое Г? Ах, это ход конем… Кентавр — это конь верхом на Екатерине Великой, как рассказывала выпускница Сорбонны. Конь Калигулы ходит свастикой.
МАХИ НАЧИНАЮТ И ВЫИГРЫВАЮТ, ведя сеанс одновременной игры.
— Вилка?! — парируешь ты. — Это королева на штыке революции. Королеву на эшафот! Каждая может управлять государством.
— Шахматы — это нашинкованная зебра, — объясняю я.
— Зебра — это вегетарианский тигр, — парируешь ты.
А жирафа — выросший мухомор.
ЧЕРЕПАХА ВЫИГРЫВАЕТ БЕГ ИСТОРИИ
Мы с тобою играли в Шахматове.
Ты проиграла плащ, сняла шелка и туманы. Но опять проиграла.
Я догадываюсь, что ты жульничаешь, чтобы проиграть.
Ты осталась в одних контактных линзах. Опять проиграла.
Ослепла. Пошла вслепую. Опять проиграла.
Раба чести, ты сняла свою темно-золотую кожу. Вот вам! Сейчас мы увидим, что у тебя светится внутри. Ты сидела смущенная, как ало-сизый анатомический театр, пульсируя изнутри, как мигалка автоинспектора. Опять проиграла. Ты отстегиваешь левую мерцающую икру и шлепаешь на стол — нате, жрите! Мы съели. На стол летят печенка, почки, светящаяся вырезка с седалищным нервом. Мы съедаем. Наши желудки временно светятся. Ты наливаешь черный кофе в коленную чашечку, выпиваешь и бросаешь нам. Я замечаю, что живот у шныряющей тут кошки начал светиться. МОХНАТЫЕ НАЧИНАЮТ… Сквозь пучки проводов, штепселей уже поблескивает кость. Но внутреннего сияния ты не проиграла, душу ты не проиграла!
И тут, мазохистка, ты начинаешь отыгрываться. Тусклые мышцы впрыгивают в тебя, светясь от счастья, цепляясь как за подножку трамвая. Ты надеваешь контактные линзы. Ты счастливо озираешься. Темен загар твой и одновременно светел.
Но что это дышит, забытое на тумбочке? Подобно лягушке, мерцательно пульсирует и пробует скакать? — Ах, сердце…
АХМАТОВА, ПРОИГРЫВАЯ, ВЫИГРЫВАЕТ.
Когда я обдумываю ход офицера, в мозгу моем пахнет лесным клопом, белая королева пахнет черемухой.
а-5, Шопен не ищет выгод —
удлиняя клавиши, Шопен проигрывает этюд Чигорина.
