На станцию Псков поезд пришел в 12 часов ночи на 30 августа. Пассажирам было заявлено, что поезд дальше не пойдет. Опять та же история: полотно дороги разрушено, движения поездов нет. Так же, как станция Дно была переполнена офицерами и всадниками кавказской туземной дивизии, станция Псков была переполнена офицерами и солдатами приморского драгунского полка и солдатами псковского гарнизона.
Я стал расспрашивать у офицеров об обстановке.
— Где ген. Крымов?
— Утром уехал на Лугу; должно быть, сейчас там. Имея указания от ген. Корнилова соединиться возможно скорее с Крымовым и принять от него командование III конным корпусом, я пошел к коменданту станции просить отправить меня на паровозе или на дрезине в Лугу. Измученный, усталый комендант отнесся к моей просьбе с полным участием, но сослался на категорическое приказание штаба фронта ни одного человека не пропускать в петроградском направлении. Нужно разрешение штаба фронта.
— Дайте мне телефон штаба, я буду говорить с ген. Кдембовским, — сказал я.
— Ген. Клембовского нет.
— Где же он?
— Поехал в Петроград. Он назначен верховным главнокомандующим.
— А Корнилов? — невольно спросил я.
— Не знаю. Или бежал, или арестован. Вы читали приказ Керенского, объявляющий его изменником?
— Читал. Но что из этого?
Впрочем, подумал я, комендант мог ничего не знать. Это могла быть и провокация.
Мне дали соединение со штабом фронта.
— Кто меня спрашивает? — услышал я голос.
— А позвольте спросить, кто у телефона, — спросил я, — все еще надеясь что это Клембовский.
— Временно командующий северным фронтом ген. Бонч-Бруевич, а вы кто? Я назвал себя.
— Я прошу вас сейчас приехать ко мне. Мне нужно с вами переговорить. Я посылаю за вами автомобиль, — сказал мне Бонч-Бруевич.
Через полчаса я был принят Бонч-Бруевичем в присутствии молодого человека с бледным лицом и с черными усиками, в рубашке с солдатскими защитными погонами.
— Комиссар Савицкий, — кинул мне Бонч-Бруевич, — мы будем говорить при нем. Какие вы задачи имеете?
Я ответил, что имею приказание явиться к генералу Крымову и никаких больше задач не имею.
— Ген. Крымов, — как-то загадочно проговорил Бонч-Бруевич, — находится в Луге, а пожалуй что теперь и в Петрограде. Вам незачем ехать к нему. Оставайтесь лучше здесь.
— Я получил приказание, и я должен его исполнить. Я должен принять от него корпус и распутать ту путаницу, которая в нем происходит.
— А в чем вы видите путаницу? — спросил Бонч-Бруевич. Комиссар, присутствовавший здесь, меня стеснял, да и сам Бонч-Бруевич казался мне подозрительным. Я вскользь сказал о том, что эшелоны застряли на путях, люди и лошади голодают и дальше это не может продолжаться, так как грозит уничтожением конскому составу и может вызвать голодных людей на грабежи.
— Я с вами совершенно согласен, — сказал мне Бонч-Бруевич. — Мы об этом с вами поговорим утром.
— Я буду вас просить дать мне автомобиль до Луги.
— К сожалению, не могу исполнить вашей просьбы. У нас все машины — городского типа и не выдержат дороги, да и бензина нет.
Я видел, что Бонч-Бруевич лгал. Не могло же не быть в штабе фронта нескольких полевых машин, да до Луги и городская машина могла довезти. Я попрощался с Бонч-Бруевичем и пошел проводить остаток ночи в комендантское управление. Сидя в комнате дежурного адъютанта, я обдумывал, что же делать? Первое, что мне казалось необходимым, — восстановить части. Вынуть их из коробок, поставить по деревням или на биваке и накормить людей и лошадей… Все равно, с голодными людьми и на не кормленных лошадях далеко не уедешь.
Утром 30 я отправился к Бонч-Бруевичу. Повидимому, за ночь он получил какие-либо известия о проказах казаков на путях, потому что начал с того, что спросил у меня совета, что делать с эшелонами, которые загромоздили все пути, остановили движение по железной дороге и прекратили подвоз продовольствия на фронт. Я предложил сосредоточить уссурийскую дивизию в районе Везенберга, пользуясь тем, что она эшелонирована на путях, идущих к Нарве и Ревелю, и донскую — в районе Нарвы. Этим совершенно разгружалась бы варшавская дорога, а я имел весь корпус в кулаке и на путях к Петрограду, так что по соединении с Крымовым мог исполнить ту задачу, которая будет указана корпусу.
Ген. Бонч-Бруевич составил при мне телеграмму, которую адресовал: «главковерху Керенскому».
— Вы видите, — сказал он, — продолжать то, что вам, вероятно, приказано и что вы скрываете от меня, вам не приходится, потому что верховный главнокомандующий — Керенский, вот и все.
