Короче говоря, повел я ее. В общем, даже не испытывая желания. По-глупому. Как обычно, когда делают глупости. Ведь когда делают что-нибудь умное, имеющее какой-то смысл, то сначала думают, разве не так? А глупость совершают именно так, без всяких размышлений. Словно тебя кто-то подталкивает. Словно у тебя вдруг закружилась голова. Оно ведь действительно существует, головокружение от глупости. И чтобы эта глупость получилась безупречной во всех отношениях, я веду ее, эту женщину, куда? В квартиру мадемуазель Пук. Что напало тогда на меня, до сих пор не пойму. Глупость, повторяю я опять. Или, может быть, все та же несчастная система. Нежелание платить за номер в гостинице, имея в двух шагах бесплатную. К тому же было всего три часа, а мадемуазель Пук раньше полседьмого домой никогда не возвращалась. Но вся беда в том, что мы заснули, как мертвые. Внезапно я проснулся от шума. Это была мадемуазель Пук Она стояла в дверном проеме, как на картине. Ее крупное лицо, ее шляпа. Стояла и смотрела.
— Эмиль!
Вот и все, что она смогла произнести. Немного, да? Нужно ведь принять во внимание обстоятельства. Неожиданность происходящего. А я, все что я нашел… Да, это правда, я был ошеломлен, еще не совсем проснувшийся, растерявшийся, испуганный. Я действительно испугался этой крупной женщины в дверном проеме. Короче, все что я нашел сказать, но совершенно бессознательно, клянусь, я не знаю, откуда это пришло, я произнес голосом старика Жюля:
— О! Только не надо пукать, мадемуазель Пук!
Черт побери, я подумал, что она сейчас рухнет на пол. Рот у нее открылся, но оттуда не выходило ни единого звука, а рука медленно поднималась к шее.
— Я тебе сейчас все объясню, Бланшетта.
Но она уже повернулась спиной. Я слышал, как она прошла в другую комнату, вышла на лестничную площадку, спустилась по лестнице. Женщина, лежавшая со мной в постели, спокойно сказала:
— Кто это, что за зануда?
Я уже начинал злиться. Как, валяться в ее постели и ее же оскорблять!
— Зануда? Это моя подруга. И к тому же это ее комната. Так что давай, отчаливай.
О! Как же она тут взбрыкнулась, эта курносая.
— Отчаливать! Я! Я должна смываться из-за какой — то зануды, из-за этой старой развалины!
Я хотел объяснить ей, но она уже встала и, топая ногами по полу, стала надевать свои трусики, причем с такой яростью, что угодила обеими ногами в одну штанину. Она спешила, спотыкалась, хваталась за спинку кровати и не переставала извергать проклятия:
— Такую женщину, как я?
Люди вообще странно рассуждают. Что значит такая женщина, как она? Ведь если разобраться. Женщина, как она? Она что, предпочла бы женщину, как какая-нибудь другая? У людей привычка говорить, чтобы ничего не сказать.
— Проходимец! Придурок! Пришибленный!
Кем пришибленный? Меня вовсе никто не пришибал.
— Педик!
Почему вдруг педик? Я только что с ней переспал. Где логика?
— И как я сразу не догадалась? С такой рожей маньяка!
Маньяка? Что меня больше всего раздражает в людях, так это их страсть употреблять слова невпопад.
— Подлец!
Она схватила вязаное одеяло и стала топтать его. Красивое, белое, вязаное одеяло.
— Оставь это одеяло в покое.
В конце концов она ушла. Было уже довольно поздно. Я постарался привести комнату немного в порядок. Потом сел. Сидел и ждал. Я был очень раздосадован. Мне не нужно было так разговаривать с мадемуазель Пук. Я в самом деле упрекал себя за это. Как будто мало она в мастерских натерпелась из-за этой шутки. Я был просто подавлен. И тут я увидел, как в комнату вошел, кто бы вы думали? Консьерж, маленький, щуплый мужичонка с бесцветными усами, которые росли у него прямо из носа.
— Так, господин Мажи, говорят, вы оскорбили мадемуазель Пук. В вашем положении этого не следовало бы делать. Теперь вот что я вам скажу…
Тон у него был благодушный. Но я-то хорошо знал, что он на дух меня не переносит, этот консьерж. Мадемуазель Пук передавала мне сплетни, намеки. Странно видеть, какое раздражение вызывает у людей зрелище двух любящих друг друга существ.
— Она поручила мне сказать вам, что вам следовало бы сматывать удочки. Что она не войдет в собственную квартиру, пока вы не избавите ее от вашего присутствия.
— Минуту, — сказал я.
— И поживей!
Я начинал злиться.
— Вы что?
— Что я что?
Надо было видеть его крошечный носик, вздернутый над жалкими усиками.
— Вы скоро уберетесь отсюда или нет?
Ну что ж. Я ушел. А куда же она сама спряталась, мадемуазель Пук? Должно быть, в кафе, чтобы следить за мной из-за тюлевой занавески. Я бы пошел, поискал ее, но мне в спину со своего порога недоброжелательно поглядывал консьерж. И я решил, что лучше не надо.
