Это случилось в воскресенье днем. Я едва пришел, как появились друзья, начальник отдела, где работал Мазюр, господин Раффар и его жена. Любезные. Доброжелательные. Улыбающиеся.
— Вот так сюрприз, господин Раффар!
— Хороший, надеюсь?
— Великолепный, господин Раффар.
Мазюр в конце концов предложил сыграть в вист.
— Я знаю, что вы любитель, господин Раффар.
— О! Господин Мазюр, я вижу, вы знаете его слабые стороны.
— У нас здесь как раз наш друг Мажи…
Но Раффар стал возражать:
— А госпожа Мазюр? Я очень хочу видеть госпожу Мазюр с картами в руках.
— Я играю очень плохо, господин Раффар.
— Красивая женщина всегда играет превосходно, госпожа Мазюр, — сказал он, лукаво посмотрев на нее.
И тут Ортанс произнесла:
— Оставьте их, господин Мажи. Идите к нам. Молодежь будет играть в рами.
МОЛОДЕЖЬ БУДЕТ ИГРАТЬ В РАМИ. Я не знаю, понимаете ли вы. Молодежь? И меня тоже воспринимали как часть молодежи? Понятно ли, почему я удивился? Почему это меня взволновало? Да, взволновало. Эта фраза поразила меня. Сад, старый сад, сухой, запыленный, окруженный стеной. И в глубине — родник. Маленький родничок. НО ЖИВОЙ. Молодежь? В конце концов мне ведь действительно было только двадцать пять лет. Столько же, сколько старшей дочери четы Мазюров. В общем, не больше. Но я забыл об этом. Еще интереснее, я не знал этого. И другие до настоящего времени тоже, казалось, не знали этого. Двадцать пять лет? Но ведь, когда я приходил к Мазюрам, я приходил к родителям. К дяде.
Мазюр говорил:
— Один из наших друзей.
Он не говорил:
— Друг наших девочек.
Госпожа Мазюр. И господин Мазюр. И Роза, которой было тридцать девять лет. И Эжен, которому было сорок восемь. Молодежь? И это был я. Молодежь будет играть в рами. Рами — это был я. Молодежь — это был я. Это фраза раскрыла свои объятия именно для меня. Она содержала меня в себе. Таила меня в себе. Служила мне пристанищем.
Уголок девочек… Куда я поглядывал издалека, сидя за столом, где мы играли в вист, угол, который был запретным для меня, закрытым, еще одним яйцом, куда я даже и не мечтал проникнуть. И вот я туда проник. САМЫМ ЕСТЕСТВЕННЫМ ОБРАЗОМ. Что никого не удивляло.
— Ну, конечно, — произнес господин Раффар. — Молодые — с молодыми. Мы ведь обойдемся без них, не правда ли, госпожа Мазюр?
И сам Мазюр, наверное, тоже увидел меня в новом свете, потому что, проходя мимо с бутылкой анисовки, наклонился над нами и произнес:
— Ну, все в порядке, младший класс?
Младший класс? Я? Шарлотта, самая младшая, дразнила меня. Я смеялся. Я РАССКАЗЫВАЛ АНЕКДОТЫ. В какой-то момент я смеялся один, не в силах остановиться. От счастья. На меня смотрели. И господин Раффар, глядя с симпатией поверх своего холодного носа, спросил:
— Веселимся, молодой человек?
— Они такие шумные, — говорила госпожа Мазюр.
— Ничего, госпожа Мазюр. У них сейчас такой возраст. А заботы от них никуда не уйдут.
И позже, прощаясь:
— До свидания, молодой человек. Мне нравится, когда молодежь веселится.
Молодежь? Я? Впервые в моей жизни я настолько проникся этим сознанием, что на следующий же день положил руку на ягодицу хорошенькой шестнадцатилетней девушки, которая приходила к Розе убираться в квартире.
— Что, старуха надоела? — спросила она. — Не слишком ли рано?
Я стыдливо засмеялся. Я смеялся в связи с чем-то неизвестным, которое шевелилось в глубине моего сознания. Но до того, как была произнесена фраза о молодости, мне бы и в голову не пришла мысль об этой хорошенькой маленькой женщине. Как другие не думают о том, чтобы ущипнуть столетнюю старуху.
МОЛОДЕЖЬ БУДЕТ ИГРАТЬ В РАМИ. Кто бы мог подумать? Такая маленькая фраза. И Ортанс со своим крупным спокойным ртом и веснушками. Да, я могу сказать, что эта фраза стала как бы точкой отсчета, что она что-то изменила в моей жизни. Теперь я возвращался к Мазюрам с энтузиазмом, с нетерпением, с волнением. Отмечу, что мне еще не раз приходилось занимать свое место за карточным столом. Из-за моего таланта. Но это все уже было не так, как прежде. И для меня, и для других. Я был как кузен, который долгое время скрывал свое родство. Теперь ко мне относились по-другому. Даже госпожа Мазюр, несмотря на свои манеры. Она еще не осмеливалась называть меня Эмилем, но уже больше не говорила слова «господин». Она называла теперь меня: «Мой дорогой Мажи». Или просто: «Дорогой Мажи». И уже без колебаний просила меня о том или ином одолжении.
— Дорогой Мажи, не могли бы вы помочь мне передвинуть стол?
С девушками дело обстояло так же.
— Господин Мажи, у меня сломалась моя музыкальная шкатулка. Не могли бы вы взглянуть на нее?
Или:
— Что-то случилось с оконной задвижкой. Окно не закрывается. Господин Мажи, у вас ведь такие золотые руки.
И Мазюр, на лице которого вокруг торчащей изо рта трубки появлялись складки удовольствия, говорил:
— Мажи, не позволяйте превращать себя в механических дел мастера.
— Это пустяки, господин Мазюр.
Я преданный друг. Я искусный мастер. Отныне напичканный причинами и разного рода достаточными основаниями.
