— Не привяжешь. Верно. Куда такого молодца — не овца. Знаешь, он каких делов этой ночью натворил? Три тысячи пудов муки из огня выхватил. Три тысячи. Это, — Захаров быстро подсчитал в уме, — сто двадцать тысяч фунтов. Если по полфунта на душу с припеком — городу неделю хлебом питаться.
— Неужто поджог? — Федосья Карповна никак не могла поверить, настолько чудовищным казалось ей преступление.
— Поджог, поджог, — сказал Захаров, лицо его сразу потемнело, глаза строго смотрели из-под нависших густых бровей. — Подшибли двоих в перестрелке, да жаль — скончались. Не дознаться концов. А надо бы найти.
— В трибунал такую публику. — Савчук пристукнул по столу ладонью.
Захаров зачерпнул ковшом из кадки ледяной воды, мелкими глотками отпил половину, слил остальное в умывальник, тыльной стороной ладони вытер усы.
— А должно быть, мы выйдем из кризиса с хлебом, — сказал он. — Сорок вагонов погружено в Бочкарево, надо протолкнуть побыстрее. Да в Маньчжурии двести тысяч пудов на колесах. Закупили владивостокские товарищи. Проживем! И на семена выкроим.
Захаров как комиссар Продовольственной управы знал теперь хлебные дела досконально.
Федосья Карповна, сидя на табурете, чистила картошку, прислушивалась к разговору. Многое казалось ей удивительным. Давно знала она Якова Андреевича, не раз потчевала у себя за столом. Уважала его как человека, способного дать дельный совет. Но чтобы он вдруг начал ворочать такими делами, — об этом и не мыслилось даже. Поразительно, как все меняется на свете! И что за сила такая — революция?
Постучавшись, вошла Дарья. Быстро глянула на Савчука — и к Федосье Карповне с просьбой:
— Дозвольте ведрами вашими воспользоваться. Воды наносить.
Савчук покосился на нее веселыми глазами.
— Да, мама. Дарья Тимофеевна на пожаре так старалась, что ведра потеряла.
— Ведра потеряла, зато человека нашла, — с загадочной улыбкой ответила Дарья и, не стесняясь Захарова, смелым, долгим взглядом посмотрела на Савчука. Громыхнула ведрами в дверях и скрылась.
Захаров проводил ее понимающим взором, вздохнул.
— Покатился Петров под горку с анархистами... Не будет она с ним жить. Не такой характер.
Савчук, отвернувшись, задумчиво смотрел в окно.
Кауров проснулся поздно, с головной болью. В соседней комнате били часы. Он лениво сосчитал удары: десять! Черт возьми, залежался! Но тотчас вспомнил, что спешить некуда.
В широком зеркале на стене отражался уголок кровати, на которой он лежал, смятая подушка и на ней — его всклокоченная голова, заросшая щетиной трехдневной давности. Кауров пристально посмотрел на свое отражение.
Напрягая затуманенный коньяком мозг, он попытался восстановить в памяти события минувшей ночи: пламя, охватившее стену, выстрелы, поспешное бегство через чужие дворы и заборы. Вспомнил зарево, стоявшее в небе над районом базара. Беспокоило другое — жив или нет первый из отставших тогда раненых? Если жив — скверно: разболтает на допросах. За второго соучастника, раненного в ногу анархиста-боевика, сотник был спокоен: он сам выстрелил ему в лоб из маузера, убедившись, что тот не может спастись бегством. Но первый, первый?.. И когда Хасимото заплатит ему? Деньги — скверно жить без них. Во всяком случае Кауров к этому не привык.
Его размышления прервал стук каблучков и шелест платья в соседней комнате. За дверью мелькнула фигурка Кати в цветном кимоно. Кауров оправил кое-как одеяло, кашлянул.
— Как почивалось? — спросила Катя, появляясь в дверном проеме, как в раме.
Сотник сладко потянулся; пружины под ним заскрипели.
— Ох, какие грешные сны снились. Чертовски приятные сны.
— А что именно? — с любопытствующей улыбочкой спросила она.
— Голые бабы в бане, — бухнул он и захохотал.
Катя состроила брезгливую гримаску.
— Фи!
Кауров потянулся к столику за папиросами.
— Вы меня, конечно, извините, за такой непрезентабельный вид?
— Может, вам бритву принести?
— Благодарю. Непременно.
Катя протопала каблучками, вернулась с бритвенным прибором.
— Побреетесь, приходите чай пить.
Кауров вспомнил про разодранные брюки, ругнулся про себя.
— А что ваш американец... встал?
— Стучит с утра на машинке.
Катя теребила заколку на груди.
— Буду очень обязан, если вы попросите его заглянуть на минутку ко мне.
Джекобс вошел с веселым возгласом:
— Хелло, мистер Кауров! Чем могу быть полезен?
Сотник без обиняков изложил ему суть дела, не указав, однако, причину, побудившую его лезть через забор. Джекобс окинул его внимательным взглядом.
— Роста мы приблизительно одинакового. О'кей!
В американских бриджах с яркими цветными подтяжками, в одних носках Кауров топтался перед зеркалом, водил сверху вниз по лицу бритвой, пробовал пальцем чистоту бритья.
Джекобс сидел, глубоко погрузившись в кресло, и молча наблюдал за тем, как сотник выбривал щеку, подпирая ее изнутри языком.
Когда Кауров натянул сапоги и стал застегивать китель, Джекобс спросил:
— Удачно встретили Новый год, мистер Кауров?
— Так себе. Могло быть лучше.
Кауров снова с беспокойством подумал о раненом соучастнике. Жив он или нет?