— Не могу я, Михаил Семенович, сильно так выдвигаться — сил не хватит, — сказал он при встрече.
— Не будешь выдвигаться — в землю вобью.
Вместе с Марченко поехал Михаил Семенович в дивизию Винокурова: как раз уходили ребята в запас. Искал в старой записной книжке имена, нашел Цоя и Ушакова, но они остались на сверхсрочную. Всё-таки выбрал сорок человек, завербовал их договорами на три года и отправил вместе с Марченко.
Прочел в газете, что какая-то Аделаида Рорбах дает уроки английского и немецкого языков, вызвал ее и послал к Марченко. Ей сказал:
— Они там затеяли громадное дело, — языками обмениваются. Организуйте. Попробуйте стать незаменимой.
— На строительстве?
— Вот именно. Покойный супруг ваш был у меня переводчиком в штабе — воевал превосходно.
Тут вспомнил о Фраткине. Вызвал.
— Поезжай на стройку 214 — организуй Фон. Мандат выдам тебе сверхъестественный. Бери всех, начинай с начальника строительства, и обучай наукам. Чтоб у меня Марченко через год по-английски разговаривал, понял? Не виляй. Гаврила Янков вот по-русски нынче и говорить не желает. Bitte schön. Немец стал… Танцам учи. Что? Как это не надо? Учи танцам, я тебе говорю!
Тайга любит веселых людей. Водку пьешь? Учи тосты произносить. Вон, грузины как пьют — красота! Выпьют, песню споют, тосты сочинят — весело. Наши так не умеют. Все равно водку пить не отучишь — научи хоть весело пить. Весело, культурно. Остроты говорить научи. Как так не знаешь? Ты всё тезисы только пишешь, Фраткин. Завтра вылетай без оглядки на новое место.
Вызвал Лузу.
— Все войны ждешь?
— Жду, Михаил Семенович.
— Как дела на границе?
— Дела пошли. Колхозы у нас начались, Михаил Семенович. Сосед мой, новый колхоз, первое место занял. Председатель Богданов…
— Вот тебе дело: организуй пограничных охотников. Колхоз оставь. Поставь собачью ферму. Собак до зарезу надо, собак нету, оказывается. Вот край — сразу видно, не обживали его. Собак сторожевых, сыскных, упряжных — понял? Хоть сто тысяч голов. Границу сторожить. Твое дело. Приеду сам посмотреть.
Авиабригада пришла и села в тайге накануне нового года. Лес был рослый, плотный; ветер проходил над ним, почти не качая стволов. Летчики и механики взялись за топоры — рубить избы. Дорог к этому городу еще не было. Самолеты-цистерны привозили горючее, почтовые доставляли письма и книги. Пищу варили из свежего мяса, ежедневно спускаемого на парашютах. Волки часто гонялись за и ясным парашютом, отнесенным в сторону ветром, и дежурный летчик, брея землю крылом, нырял в узкие лесные поляны, спеша за волками, пока не загонял их до судорог.
К весне бригада ожидала жен. Жены шли эшелоном и сейчас переваливали Урал.
Рубили здание клуба, детских яслей и многих других учреждений, необходимых в культурном быту.
Жен шло три эшелона: авиажены, мотомехжены и лесорубжены. Авиажены направлялись в тайгу, мотомехжены — к озеру Ханка, третьи шли на далекий север, к Шантарскому морю.
По ночам летчики города № 9 слушали радио. Они ловили Харбин, Шанхай, Маниллу.
В их аппараты часто стучалась тайга.
— У нас мало-помалу и соседи заводятся, — говорит тогда, подмигивая, радист Жорка.
Он дружил с миром, знал всех людей на две тысячи километров вокруг, знал, кто над ним пролетает, и через два дня на третий получал привет от летчика Френкеля, с которым мечтал увидеться.
Жорка и узнал первый, где обретается Женя Тарасенкова.
— Это ты украл Тарасенкову? — спросил он Френкеля.
— Я.
— Куда дел?
— В Хабаровске, учится.
— Врешь.
— Слово даю. Парашютистка будет.
— Скажи, пусть ко мне спрыгнет для разговора.
— Ладно, посидишь и без нее.
— Я пошутил. Мы же, знаешь, на холостом положении. Ну, так я сообщу геологам, что нашлась, а то ищут по всей тайге, на уголовное дело сворачивают.
Он сообщил всей тайге, что Тарасенкова благополучно обретается в Хабаровске и что увез ее Френкель, и получил издалека ответ: «Скажи твоему Френкелю: пускай переходит на новую трассу, увижу — убью насмерть».
Кто это был, так Жорка и не дознался, и Френкелю ничего не передал.
Мурусима заканчивал свою инспекторскую поездку, спеша в Харбин. Его последнее письмо, написанное в той осторожной манере, какая всегда была присуща его оперативной тактике, являлось полемическим. Письмо поднималось до философских высот в характеристике основных принципов разведывательской работы.
На заимке никого не было. Поутру должен был явиться проходчик Шарапов, и Мурусима, сдав почту, намерен был в тот же день, но другим, более длинным и сложным путем, посетив еще раз своих резидентов, переправиться на манчжурскую сторону.
Он считал свою поездку превосходной. Она была проведена тонко, рискованно и дала ценнейшие результаты, — образцовая поездка для разведчика в возрасте Мурусимы. Несмотря на это, беспокойство, неясное томление и угнетенность — показатели душевного смятения — не оставляли его. Воспоминания о молодых годах преследовали его, и он отгонял их, как знак обиды на жизнь сегодняшнюю.
Он писал, глядя в черную, грязную стену фанзы, по которой бегали тараканы:
