На все четыре... полностью

– Все в машину! - командует он ребятам, а сам всматривается в дом.

И точно! В глубине дома мелькает тень. Залезли! Макс даёт короткую очередь в окно, заставляя осыпаться оконное стекло водопадом, и опережая с выстрелом преследователей. Вряд ли попал, но заставил залечь, по любому. Ещё пару секунд выиграл. Развернувшись, он последним запрыгивает в распахнутую дверь уже движущегося автомобиля. Сзади раздается оглушительный выстрел, и заднее стекло осыпается кучей осколков на головы пригнувшимся ребятам.

Гришка вела машину как могла. Не очень она это умела, если честно. Да и волнение какое. Её мотало из стороны в сторону, подбрасывало на кочках, но, в данной ситуации, это было, скорее, в плюс. Меньше шансов попасть в столь непредсказуемо движущийся транспорт. Гришка молодец. Не бросила ребят. Да и машину подготовить догадалась.

– Где бензин взяла? - с крайне глупым выражением лица спросил Олег.

– Нашёл время! - дернула плечом Гришка. По машине ещё дважды стреляли, но дистанция уверенно увеличивалась, и эти выстрелы уже особой угрозы не представляли. - Вилка отлила немного с автобуса. Я нашу машину заправила. Надо же вас как-то было вытягивать.

– Молодец! - абсолютно серьёзно похвалил её Макс. - Наши все ушли? Влезли в автобус?

– Ушли. Там битком набились. Стоймя стоят. Но, вроде, все ушли... Кто захотел.

– Хорошо! - Макс облегченно выпрямился и глянул в дыру на месте разбитого заднего стекла на удаляющийся массив дач СНТ, из которого они только что выскочили. — Ушли!

– Ушли, - согласился Купа, разглядывая кровь на ладони, которой только что протёр порезанную разлетевшимися осколками стекла щеку. - Чудом ушли.

– Это точно, - подтвердил Макс и, вспомнив Малька, своего верного ординарца, с горечью добавил. - Но не все.

– Может он ещё жив? - Попытался ободрить его Купа, - в плен попал или ещё что?

– Может быть, - согласно кивнул Олег. - Всё может быть. Главное, что мирных всех вывезли. Где-то их теперь ещё размещать всех надо будет? Остаётся надеяться, что малиновские подготовились. Больше семи десятков ребят - это вам не кот чихнул.

Парадоксальным образом эта, явно неудачная попытка Князя поторговаться за меня (была б удачная - уже домой в Малиновку бы ехал, а не обратно на стадион чапал) меня неимоверно ободрила. Я теперь точно знаю, что про меня помнят и за меня борются. Я буквально ожил. Оказывается, я сам не замечал как погружался в пучину депрессии и равнодушия. Как я остро реагировал на первые смерти на ринге, и как вяло, почти спокойно принял гибель Греки - самого близкого, на тот момент, для меня человека.

Понятно, что на самом деле спокойствие было мнимое, сердце на самом деле буквально обливалось кровью (даже сейчас, по прошествии уже более двух суток, стоило подумать о Греке, как сердце кольнула тупая игла боли), но внешне это практически никак не проявлялось. Я смог досмотреть весь бой до конца, не дёрнувшись и не сорвавшись в истерику или скрутившись в рвотном позыве. Я определенно огрубел. Стал жёстче и, даже, скорее, более жесток. Но это именно внешне. Внутри же это был такой неимоверный стресс, какой я еще никогда в жизни не испытывал. И, боюсь, если бы не Хиросима, я вполне мог бы и сломаться.

Кстати, о Симе. Там на нейтралке, увидев Князя, я, предвкушая скорое освобождение, совершенно забыл про неё. Вот совсем! Даже не вспомнил. Мысли «о себе любимом» вытеснили всё из головы. И только сейчас, возвращаясь обратно, я вспомнил про неё. Что было бы с ней, не вернись я сейчас? Если бы Князь договорился со Шварцем и меня отпустили бы. Как она пережила бы эту новость? Мне внезапно стало дико стыдно. Какой же я всё-таки эгоист. Несмотря на капли дождя, падающие мне на голову, я ясно почувствовал как краснеют мои уши и щеки. Буквально огнем наливаются. Тоже мне «герой».

Серафима с нетерпением ждала в моей комнатке. Все эти часы она так и провела тут, ожидая моего возвращения. Стоило мне появиться, как она накинулась на меня с расспросами. Я же, по прежнему испытывая нестерпимое чувство стыда, лишь молча подошел и не слушая ее писка: "ай, пусти, ты же мокрый", сграбастал её в объятия и просто прижал к себе. И она своей женской сутью что-то такое почуяла и не стала вырываться, а испуганно притихла в моих руках.