– И еще скажу там, в райисполкоме, – мужчина повернулся лицом к пчелам, – что перечислил значительную часть вырученных за мед денег в детский дом. Справки, правда, на руках не имею, ведь не хватило совести требовать ее, справку. Это было б, как в газете вычитал: вот вам, друзья мои, деньги, а вы потом назовете детский дом моим именем… Но что было, того не отнимешь: помогал и еще помогу. А также школу ремонтировал, в которой внуки учатся. Этого мало разве? – Он выдержал паузу, подошел к зеркалу: – Тогда добавлю, коль им этого мало: а что, скажите, не ваша ли заслуга, пчелы, что не пью и не курю? Лучшего нарколога, чем вы, не существует… И, может, меня не штрафовать надо, а хвалить, в пример ставить, что вместе мы спасаем сады и посевы, а? Ну, поехал я… А что там скажут – скажу и вам… Надеюсь, вернусь живой и здоровый… Хотя и дадут, чувствую, взбучку… Как понести, дадут… Что-что, а это у нас умеют. Конечно, если не утешать себя, а признаться искренне, то вина есть… Однако ж кто думал, что можно, что нельзя, когда брался вас разводить?.. Возможно, тогда еще и законов таких не было?..
По дороге к автобусной остановке Сиротюк вспомнил про пчелиное жало. «Интересно, – рассуждал он, – пчела, ужалив человека, гибнет, а человек, ужалив человека, живет и радуется-потешается, видимо, что кого-то ужалил… на седьмом небе от счастья… Вот и теперь, возможно, смотрит он в окно, сидя в сухой и чистой комнатке, видит на улице меня, дурака старого, которому больше, чем другим, надо, и аж подпрыгивает от удовольствия: «Пчеловода наконец-то на ковер вызвали! Так ему и надо! Не будет денежки загребать лопатой! Наша взяла!..»
Автобуса еще долго не было. Задерживался.
Не было и козырька на остановке, где можно было бы укрыться от дождя…
Зато хорошо было под крышей пчелам Сиротюка. От этого – и ему самому.
Почти двадцать лет назад это был его сад. Одна груша, бэра, остальные деревья – яблони: титовка, анис, ранет, штрифель, белый налив… И, конечно же, антоновка. Без этой яблони вроде бы и сад не сад. Заметно постарели все деревья, но живут. Ну, а вот о том, что были некогда в саду Бориса Ивановича сливы и вишни, сегодня вообще ничто не напоминает: их выкорчевали сразу же, как снесли дом. Посчитали наверняка не слишком серьезными, не иначе – сором, портящим только общий вид. Да и ухода они требуют. А так деревья можно подрезать раз-другой на году, траву между ними скосить – и порядок… и далеко видать… Сад-сквер, одним словом, сделали коммунальщики. Ну и на здоровье, как говорят. Окружен он с одной стороны корпусами завода, с других – многоэтажными домами. И еще – дорогами.
Сад Бориса Ивановича слился с садами своих бывших соседей и получился один большой, гектара на три. Однако границы своего он сразу же определяет и, когда приходит сюда, подолгу стоит перед деревьями. Вон там, где сейчас тропинка, что ведет к мини-базарчику, когда-то стоял его дом. Крепкий дом, кирпичный, под шифером. В нем было пять комнат, и жили тогда под одной крышей двое сыновей и дочка с семьями, он, Борис Иванович с женой, и не было тесно. А потом, как только дом пошел под снос, все получили отдельное жилье. И что интересно, распались все семьи, снохи и зять начали разводиться-делиться. Старик понял позже, почему так произошло. Всех вместе держал дом. Была маленькая коммуна, где были свои законы, был один – он – хозяин, командир, и хорошо ли плохо, однако жили они по каким-то неписаным законам о единстве, верности и преданности всему, что происходит тут, в этих стенах. Другая же сторона медали, рассуждал Борис Иванович, прячется в том, что девки его сыновьям попались из деревень и им, пожалуй, важно было найти в городе не любимого человека, а – прописку. Чтобы зацепиться за город. Поэтому и маскировались до поры до времени.
Удивительно сегодня Борису Ивановичу: там, где была уборная, теперь вон разложили пожитки бомжи. Патлатые и чумазые люди ковыряются в своих вещах, о чем-то галдят, а потом разбредаются кто куда, только один из них остается под яблоней – караулить нажитое. Пройдет, может, час времени, и эти люди, не обращая внимания на прохожих, будут пить вино и закусывать яблоками, а потом лягут – вповалку – отдыхать. К ним привыкли. До них нет никому дела. Бомжи – что с них возьмешь?
Борис Иванович сегодня издали наблюдает за этими опустившимися людьми, а вчера подходил к ним поближе, и, когда один снял с ноги ботинок и начал сбивать им яблоки, старик не выдержав, заступился за дерево:
– Что ж это ты делаешь, дедушка?! – назвал того умышленно дедушкой, на самом деле это был сравнительно молодой человек, только грязный и давно не бритый. – Ты ее, яблоню, садил разве?
Бомж ничего не ответил, но и не перестал сбивать яблоки, которые через раз вместе с листьями и мелкими ветками летели на землю.
– Ты что, глухой? – напомнил о себе старик громче.
