Незадолго до Нового года, в числе многих других писем, Владимиру Ильичу передали письмо в роскошном кремовом конверте, какие были уже тогда не в ходу. В конверте находился пригласительный билет, отпечатанный на старорежимной веленевой бумаге.
Вечером, на заседании Совнаркома, показывая товарищам роскошный конверт с билетом, Владимир Ильич, очень довольный, сказал:
— Выборжцы зовут Надежду Константиновну и меня на встречу Нового года. Обратите внимание на программу: концерт, танцы под духовой оркестр. И даже ухитрились отпечатать билет в типографии. Вот они какие, выборжцы…
В те напряженно-суровые дни эта повестка, обсуждавшаяся на заседании Выборгского районного Совета выглядела не совсем обычно.
Слушали: О встрече первого советского Нового года.
Постановили: 1) Организовать встречу так, как это достойно великой исторической даты; 2) местом встречи избрать актовый зал бывшего Михайловского юнкерского училища; 3) послать приглашение товарищам Ленину и Крупской; 4) казначею райсовета И. Гордиенко отпустить необходимые средства; 5) составление программы поручить председателю культкомиссии райсовета Лебедеву К. и поставить его отчет на ближайшем заседании.
Председатель культкомиссии был страстный театрал, поклонник всех искусств. Был он очень молод — даже в официальных бумагах его запросто именовали товарищем Костей.
Уже через несколько дней товарищ Костя представил проект грандиозного новогоднего вечера. Программа была такая: опера «Сорочинская ярмарка» в концертном исполнении артистов бывших императорских театров; инсценировка «Прощанье со старым годом»; праздничная елка; танцы под духовой оркестр.
Программа была одобрена, но не полностью. Сомнение вызвали два пункта: праздничная елка и танцы. Насчет елки мнение присутствующих было единодушным: ввиду того, что этот обычай связан с религиозным праздником бывшего рождества, считать подобное мероприятие неуместным.
Танцы вызвали жаркую дискуссию. Нашлись товарищи, утверждавшие, что танцы являются наследием недавно свергнутого буржуазно-помещичьего строя. Другие доказывали, что и народ любит потанцевать. Эта точка зрения нашла поддержку большинства, но тут один из присутствующих выступил с заявлением такого рода: если товарищи Ленин и Крупская смогут откликнуться на приглашение выборжцев и будут присутствовать на вечере, как взглянется им на все эти вальсы, польки и краковяки?
— Очень хорошо взглянется! — решительно заявил Иван Чугурин, старый партиец, встречавшийся с Лениным еще в парижской эмиграции. — Ильич любит жизнь, и этим все сказано. Пусть молодежь танцует!
Так решился этот вопрос, который особенно волновал товарища Костю, яро защищавшего интересы молодежи. Теперь можно было вплотную браться за выполнение порученной ему задачи.
Нам, жителям шестидесятых годов, почти невозможно представить, как трудна была эта задача. В городе, объявленном на военном положении, голодном и промерзшем, с наглухо заколоченными витринами магазинов, почти не имеющем света, воды, топлива и средств передвижения, требовалось сотворить чудо: добыть хоть из-под земли доски, гвозди, краски, сценический реквизит, материал для занавеса, дрова для отопления огромного концертного зала и для типографии — иначе не напечатают пригласительные билеты. А ведь все хотелось устроить по-настоящему, широко, празднично.
И еще нужно было найти плотников и полотеров, электриков и музыкантов, художника и настройщика и вести сложные переговоры с артистами бывших императорских театров, быть и дипломатом, и агитатором, и расчетливым хозяйственником. Деньги почти ничего не значили в ту пору, а возможности для вознаграждения продуктами были у Кости весьма мизерны…
Наиболее легко и благополучно разрешилось дело с музыкантами: выручили боевые товарищи из Московского пулеметного полка, расквартированного на Выборгской стороне, — обещали прислать духовой оркестр. И с художником на редкость повезло: нашелся художник — представитель нового, революционного искусства, как его отрекомендовали, — мрачный юноша с дикой шевелюрой и в блузе из мешковины, который согласился совершенно безвозмездно оформить и зал и сцену.
Единственное его условие было такое: он рисует при закрытых дверях, иначе говоря, никто не должен видеть его труды до их полного завершения. Товарищ Костя с готовностью согласился. Лично ему, единственному, было дозволено заглядывать изредка в зал и на сцену.
Остальные товарищи из культкомиссии, разумеется, проявляли законный интерес к тому, как продвигается художественное оформление. Особенно напирал казначей Илья Митрофанович Гордиенко, он же батько — так его прозвали еще в подполье за черные запорожские усы. Дело тут было не в каком-то недоверии к товарищу Косте, но все же батьке хотелось узнать, каковы результаты израсходования государственных средств.
Всем этим любопытным товарищам председатель культкомиссии со значительным видом объяснял:
— Творческий процесс. Понимать надо. Нельзя вторгаться. Но зато уж рисует, доложу я вам…
Здесь Костя начинал задыхаться от восторга, ему не хватало слов, и он убегал.
