— Валяй на тысячу.
Пододвинув стул к машинке, Дэн кивнул — сойдет, хотелось бы побольше, но и в тысяче слов можно сказать многое, если сжать материал.
Он застучал по клавишам.
В четверть седьмого утра настойчивый телефонный звонок разбудил Милли Фридмен в ее квартирке на фешенебельной Оттава-драйв-вей. Набросив на себя желтенький халат из выцветшей махровой ткани поверх шелковой пижамы, она принялась нащупывать ногами старенькие, со сбитыми каблуками мокасины, которые сбросила с ног накануне вечером. Так и не отыскав их, личный секретарь премьер-министра зашлепала босиком в соседнюю комнату и щелкнула выключателем.
Даже в такую рань комната, представшая ее сонному взору, показалась ей, как всегда, привлекательной и уютной. Конечно, этой комнате было далеко до тех шикарных квартир для одиноких незамужних девиц, что часто встречаются на глянцевых страницах рекламных проспектов. Но, устав после трудового дня, она любила вернуться вечером домой и первым делом развалиться на пуховых подушках огромного, туго набитого честерфилдского дивана — того самого, который стоил грузчикам немалых трудов при перевозке его сюда из родительского дома в Торонто.
С тех пор старый диван сменил обивку на ее любимый зеленоватый цвет, по бокам она поставила к нему два кресла, купленных на дешевой распродаже вещей в пригороде Оттавы, довольно подержанных, но изумительно удобных. Она никак не могла решиться сменить их обивку на новую, из обойного ситца цвета осени, которая так гармонировала бы со стенами и панелями квартирки, выкрашенными в теплые зеленоватые тона. Их она красила сама, разумеется с помощью пары друзей, которых заманила к себе на обед, приготовленный на скорую руку, уговорив их потом закончить покраску.
В дальнем углу гостиной стояла старинная качалка, к которой она сохранила глупую детскую привязанность, потому что качалась в ней, мечтая о всякой всячине, когда была еще маленькой девочкой. Рядом с качалкой на кофейном столике, покрытом кожей — безумно дорогая вещь для нее,— стоял телефон.
Милли уселась в качалку и, оттолкнувшись ногой от пола, сняла трубку. Звонил Джеймс Хауден.
— Доброе утро, Милли,— отрывисто сказал премьер-министр.— Я хочу провести заседание Комитета обороны в 11 часов.— Он даже не извинился за столь ранний звонок, да Милли и не рассчитывала на это: она давно привыкла к склонности шефа подниматься ни свет ни заря.
— В 11 часов утра? — Свободной рукой Милли запахнула халат: в комнате было холодно из-за того, что накануне она оставила окно слегка приоткрытым.
— Верно,— сказал Хауден.
— Не обойдется без жалоб,— заметила Милли.— Все-таки наступил сочельник.
— Я не забыл, но вопрос слишком важный, чтобы его откладывать.
Повесив трубку, она глянула на крошечные дорожные часы в кожаном футляре, стоявшие рядом с телефоном, и поборола искушение опять лечь в постель. Вместо этого она прошла в маленькую кухоньку и поставила на огонь кофейник. Вернувшись в гостиную, включила портативный приемник. Кофейник начал булькать, когда в 6 часов 30 минут в выпуске новостей по радио передали сообщение о предстоящих переговорах премьер-министра в Вашингтоне. Через полчаса, по-прежнему в пижаме, но в растоптанных мокасинах на ногах, она принялась обзванивать пятерых членов Комитета.
Первым был министр иностранных дел. Артур Лексингтон радостно отозвался:
— Верняк, Милли, я и так прозаседал всю ночь. Одним заседанием больше, одним меньше — какая разница? Кстати, вы слышали заявление?
— Да, его только что передали по радио.
— Мечтаете о поездке в Вашингтон?
— Мне от нее мало радости: я только и вижу что клавиши своей пишущей машинки.
— Тогда надо ездить со мной,— сказал Лексингтон,— мне сроду не требуется машинистка. Все мои речи написаны на коробке сигарет.
— Вот почему они лучше многих других, отпечатанных заранее.
— Нет, потому что меня никогда не волнует, какое впечатление они произведут.— Министр иностранных дел хмыкнул.— Я исхожу из того, что международное положение не станет хуже, что бы я ни сказал.
Милли рассмеялась.
— Ну, я пошел,— сказал Лексингтон.— Сегодня в нашем доме важное событие — я завтракаю с детьми. Они хотят выяснить, насколько я изменился с тех пор, как был дома в последний раз.
Она улыбнулась, представив себе, какого рода завтрак ожидает Лексингтона. Кавардак, а не завтрак! Сьюзен Лексингтон, служившая когда-то секретаршей у своего мужа, слыла исключительно скверной домашней хозяйкой, но, когда министр бывал дома, семья выглядела довольно дружной. Мысль о Сьюзен Лексингтон напомнила Милли чьи-то слова о том, что судьба секретарши имеет два итога: одни женят на себе шефа и потом жалеют, другие вкалывают до старости и в конце концов превращаются в заезженную клячу. Покуда, подумала Милли, ей далеко до тех и других: она не замужем и вовсе не похожа на старую клячу.
Конечно, она могла бы выйти замуж, если бы ее жизнь была не так тесно связана с жизнью Джеймса Маккаллема Хаудена.
