Даже в такое раннее время и даже спросонья, освещенная вспыхнувшей люстрой комната показалась столь же милой и уютной, как и всегда. Конечно, ей было далеко до изысканной элегантности апартаментов для одиноких девушек, что так часто рекламируются в иллюстрированных журналах, и Милли понимала это. Но она любила возвращаться сюда каждый вечер, обычно едва не падая от усталости, и сразу проваливаться в пухлые подушки «честерфилда»[16] — того самого, что доставил столько хлопот грузчикам, когда она перевозила его из родительского дома, оставленного в Торонто.
С тех пор старинный диван подвергся перетяжке — обивка в любимых Милли зеленоватых тонах — и был дополнен двумя креслами, немного потертыми, но замечательно удобными, которые она купила на аукционе в пригороде Оттавы. Она все собиралась как-нибудь заказать чехлы для кресел, обязательно из ситца в пожухлых цветах осени. Такие чехлы будут отлично смотреться в сочетании с теплыми «грибными» тонами стен и оконных рам. Их Милли выкрасила сама, пригласив в один из выходных дней пару друзей на обед и уговорив их помочь ей завершить эту работу.
В дальнем углу комнаты стояла старая качалка, к которой она испытывала самые сентиментальные чувства, — в ней она ребенком проводила целые дни, забываясь в мечтах. Рядом с качалкой на обтянутом тисненой кожей кофейном столике, стоившем ей бешеных денег, звонил телефон. Устроившись в качалке, Милли подняла трубку. Звонил Джеймс Хауден.
— Доброе утро, Милли, — бодро приветствовал ее премьер-министр. — Хочу провести заседание комитета обороны сегодня в одиннадцать.
Он не извинился за ранний звонок, да Милли и не ждала этого. Она уже давно привыкла к тому, что ее работодатель был ранней пташкой.
— Сегодня в одиннадцать утра? — повторила Милли, свободной рукой поплотнее запахивая халат. Вчера она оставила окно приоткрытым, и в комнате было холодно.
— Точно, — подтвердил Хауден.
— Кое-кто будет недоволен, — отметила Милли. — Завтра ведь Рождество.
— Я помню. Дело слишком важное и не терпит отлагательства.
Положив трубку, она посмотрела на маленькие дорожные часы в кожаном футляре, стоявшие рядом с телефоном, и после некоторого колебания поборола соблазн вернуться в кровать. Вместо этого она прикрыла окно, потом прошла в крошечную кухоньку и поставила на огонь кофейник. Вернувшись в гостиную, включила портативный радиоприемник. В шесть тридцать, как раз когда поспел кофе, по радио передали официальное сообщение о предстоящих переговорах премьер-министра в Вашингтоне.
Спустя полчаса, все еще в пижаме, но уже в обнаруженных таки под кроватью мокасинах, она начала звонить домой пяти членам комитета обороны.
Первым был министр иностранных дел. Артур Лексингтон ответствовал ей с радостным оживлением:
— Нет вопросов, Милли. Я всю ночь провел на заседаниях, так что одним меньше, одним больше, какая разница? Кстати, слышали объявление?
— Да, — ответила Милли. — Только что передали по радио.
— Не против прокатиться в Вашингтон, а?
— Все, что я вижу в этих поездках, — пожаловалась Милли, — это клавиши моей пишущей машинки.
— Вам бы надо разок со мной съездить, — пригласил Лексингтон. — Мне пишущие машинки не нужны. Все мои речи составляются на сигаретных пачках.
— Может, поэтому они и звучат лучше многих других, — предположила Милли.
— Главное, я никогда ни о чем не беспокоюсь, — объяснил министр иностранных дел. — Исхожу из того, что любое мое заявление ситуации уже не ухудшит.
Она рассмеялась.
— Ну, я пошел, — извинился Лексингтон. — У нас сегодня большой семейный праздник — завтракаю с детьми. Им не терпится посмотреть, сильно ли я изменился с тех пор, когда последний раз был дома.
Она не удержалась от улыбки, пытаясь представить себе сегодняшний завтрак Лексингтона в кругу семьи. Вероятно, что-то близкое к бедламу. Сузан Лексингтон, которая в далеком прошлом была секретаршей своего мужа, слыла изумительно неумелой домашней хозяйкой, однако, когда бы им ни удавалось собраться всем вместе — если министру доводилось бывать дома в Оттаве, — их семья казалась дружной и сплоченной. Мысль о Сузан Лексингтон напомнила Милли о когда-то услышанной шутке: судьбы разных секретарш складываются по-разному — одни залезают к шефу в постель и выходят замуж, другие стареют и становятся занудами. «Пока я где-то посередине, — подумала Милли, — еще не старуха, но и не замужем тоже».
Конечно, она могла бы выйти замуж, если бы не связала свою жизнь с жизнью Джеймса Макколлама Хаудена…
Примерно с десяток лет назад, когда Хауден был еще только одним из рядовых депутатов парламента, хотя и набирал силу в партии, слывя ее восходящей звездой, Милли, молоденькая секретарша, влюбилась в парламентария без оглядки и без памяти. До такой степени, что не могла дождаться наступления каждого нового дня, а с ним — нового восторга от их физической близости. Тогда ей было чуть за двадцать, она впервые покинула родительский дом в Торонто, и Оттава представлялась волнующим миром волнующих мужчин.
