— Значит, не говорил. Вчера вечером в государственной резиденции чуть до драки не дошло. Харви Уоррендер разбушевался — крепко перебрал, как я полагаю.
Потрясенная, Милли переспросила:
— В государственной резиденции? На приеме?
— Весь город об этом говорит.
— Но почему вдруг мистер Уоррендер?
— Я сам бы хотел знать, — признался Ричардсон. — У меня есть подозрение, что, возможно, из-за того, что я тут на днях высказался.
— По поводу?
— По поводу иммиграции. Из-за ведомства Уоррендера нас на все лады кроют в печати. Я попросил шефа сказать ему пару теплых слов.
Милли улыбнулась.
— Вероятно, он выбрал слишком теплые.
— Совсем не смешно, детка. Склока между членами кабинета не помогает победе на выборах. Я должен поговорить с шефом, как только он освободится, Милли. И еще одно. Предупредите шефа, что, если Уоррендер не предпримет немедленных мер, нас ждут новые неприятности с иммиграцией. На Западном побережье. Я понимаю, что дел и без того хватает, но это тоже важно.
— Что за неприятности?
— Сегодня утром оттуда позвонил один из моих людей, — объяснил ей Ричардсон. — «Ванкувер пост» опубликовала историю о некоем судовом зайце, который утверждает, что иммиграционная служба обошлась с ним якобы несправедливо. Мне доложили, что какой-то треклятый писака развез жалостливые слезы по всей первой полосе. А ведь именно о таком случае я и предупреждал всех — и неоднократно.
— А вы думаете, что на самом деле к зайцу отнеслись справедливо?
— Господи, Боже мой! Да кого это волнует? — резко взорвался голос директора в телефонной трубке. — Мне только надо, чтобы он не был в центре внимания. И если единственный способ заткнуть глотку газетам состоит в том, чтобы впустить этого ублюдка в Канаду, так надо впустить его и покончить с этой историей!
— Ого! — воскликнула Милли. — Решительно же вы настроены!
— Если вам так показалось, то только потому, что мне до смерти надоели эти захолустные старперы вроде Харви Уоррендера с их политической вонью. Оппердятся сначала, а потом посылают за мной расчищать их дерьмо.
— Не говоря уж о вульгарности, — отметила Милли, — в вашей метафоре все перепутано.
Она находила, что на фоне профессиональной гладкости затертых словесных клише, которыми грешило большинство знакомых ей политиков, грубость речи, манер и характер Брайана Ричардсона действовали освежающе. Возможно, именно поэтому мелькнула у Милли мысль о том, что она в последнее время с теплотой думала о нем — гораздо большей теплотой, нежели ей бы хотелось.
Впервые она поймала себя на этом чувстве полгода назад, когда Ричардсон стал приглашать ее на свидания. Поначалу, не уверенная в том, нравится он ей или нет, Милли соглашалась из любопытства. Однако затем любопытство переросло в симпатию, а в один прекрасный вечер, примерно с месяц назад, и в физическое влечение.
Сексуальный аппетит Милли был достаточно здоровым, но не чрезмерным, что порой, как она считала, оказывалось совсем неплохо. После бурного года с Джеймсом Хауденом она знала нескольких мужчин, но случаи, когда встречи с ними завершались в ее спальне, были немногочисленными и редкими и выпадали они только тем, к кому Милли испытывала искренние чувства. В отличие от некоторых она не считала, что постель должна служить средством выражения благодарности за приятно проведенный вечер, и, возможно, именно эта неприступность привлекала к ней мужчин столь же сильно, сколь и ее безыскусное чувственное обаяние. Как бы то ни было, тот столь неожиданно закончившийся вечер с Ричардсоном нисколько ее не удовлетворил и всего лишь продемонстрировал, что грубость Брайана Ричардсона распространяется не только на его речь. Впоследствии она думала об этом эпизоде как о своей ошибке…
С той поры они больше не встречались, и Милли в связи с этим твердо пообещала себе, что еще раз в женатого мужчину она уже не влюбится.
Тем временем Ричардсон продолжал:
— Если бы они все были такими умницами, как вы, лапушка, у меня была бы не жизнь, а мечта. А ведь кое-кто из них взаправду думает, что связи с общественностью — это не что иное, как массовое совокупление. Ладно, обеспечьте, чтобы шеф позвонил мне сразу, как закончится заседание, а? Буду ждать у себя в конторе.
— Сделаю.
— Да, Милли!
— Слушаю?
— Как вы посмотрите, если я заскочу сегодня вечерком? Около, скажем, семи?
Наступило молчание. Потом Милли ответила с сомнением в голосе:
— Ну… Я не знаю…
— Что не знаете? — в голосе Ричардсона звучала непререкаемость, тон, не допускающий возражений или отказа. — У вас что-нибудь уже намечено?
— Да нет, — призналась Милли, затем, поколебавшись, все-таки сказала: — Мне казалось, что по традиции вечер перед Рождеством проводят дома, разве не так?
Ричардсон рассмеялся, хотя смех у него получился довольно деланным.
— Если вас беспокоит только это — не берите в голову. Заверяю вас, что у Элоизы свои планы на этот вечер — и я в них отнюдь не вхожу. Более того, она только будет вам благодарна, что вы не позволите мне, не дай Бог, ей помешать.
