Так. Молодец. Примерил лавровый венок. Ведь мало принять популярный декрет! Нужно добиться того, чтобы он заработал на практике. И вот здесь… Хорошо, сам Эбер ему противен до крайности, он готов парализовать работу правительства не хуже Дантона. Однако, если положить руку на сердце, не все его единомышленники таковы. Многих из них тоже волнуют, на самом деле волнуют потребности простых тружеников, да и Шометт с самыми левыми членами Конвента — безусловный друг санкюлотов. Здесь у них противоречий нет. Пока — нет.
На мысли о санкюлотах Сен-Жюст с досадой замечает, что его пробирает холод. Он обнимает крепкую шею коня, с удовольствием вдыхает запах жаркого тела и здорового, чистого пота. Так спокойнее. Но чего же он все-таки боится?
Вечером, после долгих утомительных часов в Комитете Сен-Жюст решает, что имеет право нарушить покой Робеспьера. Они единомышленники или нет, в конце-то концов? Неподкупный ему учитель или кто? Вот и пускай советует.
Впрочем, эти злые чувства утихают, когда он видит бледное, измученное лицо друга. Да, он выздоравливает, но все-таки… Все-таки невозможно, имея столь слабое от природы здоровье, работать до восемнадцати часов в день, работать с самого начала революции — и не растерять более чем скромный запас физических сил.
— Без тебя в Комитете скука смертная, — говорит он, присаживаясь на постель и сжимая прохладную ладонь Робеспьера. — Но послушай, был все-таки забавный случай…
Он не решается сразу перейти к делу и несёт какой-то пустяковый вздор. Поначалу Робеспьер веселится, карие глаза его поблескивают вовсе не болезненно, и на тонких губах играет его самая прекрасная, спокойная дружеская улыбка.
Но на четвертой или пятой байке он уже тускнеет. Отвечает равнодушно, а то и вовсе с раздражением.
— Флорель, ты пришёл меня развлекать? Революция спасена, и мы с лёгким сердцем можем тратить время на пустую болтовню?
— Прости, Максимильен, я не хотел тебя утомлять…
— Уже утомил. Подай воды.
Сен-Жюст выполняет обе просьбы. Подает Робеспьеру стакан и сухо, полностью исключая все ночные и утренние чувства, излагает свои соображения по эбертистам.
Черты бледного лица заостряются. Максимильен спорит с ним, не скупясь на едкие насмешки. Рот его резко очерчен, неприятно, даже уродливо, и Сен-Жюст с трудом преодолевает желание отойти к окну и возражать уже оттуда. Вместо этого он рывком наклоняется вперед…
…и видит. Несчастные, затравленные карие глаза глядят на него будто бы сквозь прорези ожесточенной маски.
А ему самому вновь не хватает воздуха. Чего они оба так боятся?
Сен-Жюст оставляет последнюю колкую реплику друга без ответа. Он зачем-то развязывает свой галстук, неловко путаясь пальцами в банте. Должно быть, жалкое зрелище.
— У тебя здесь душно, — объясняет он, унижаясь еще очевиднее.
— Элеонора говорит, на улице холодный ветер.
Дожили! Говорят о погоде.
Сен-Жюст осторожно сжимает влажные, почти ледяные руки Робеспьера.
— Не следовало мне тревожить тебя сегодня. Ты еще не до конца здоров. Прости.
Максимильен едва заметно шевелит пальцами. Хочет разорвать рукопожатие… или? Нельзя, нельзя же верить в это «или»! Ваши сердца созданы для служения родине, и ни для чего больше!
Тонкие губы Робеспьера опять уродливо надломлены, но теперь — от печали.
— Все же верни галстук.
— Зачем?
— Ты с ним красивый.
— А без него?
Робеспьер качает головой, подтверждая это «нельзя». Отвечает совсем тихо:
— Без него — слишком красивый. Флорель… Нет, мы не можем.
Безусловно. Величайший ум революции, Неподкупный, абсолютно прав — как и всегда.
Он, Сен-Жюст, как и всегда, обязан сейчас поднять высоко свою голову-дароносицу и ответить своему другу безукоризненной ледяной улыбкой.
Да вот беда — галстук брошен на кресло, и в груди слишком много воздуха. Передышал сегодня в Булонском лесу.
Он не сразу замечает, что плачет. Обреченно, беззвучно. Он ничего не ждет, ничего не просит. Просто не в силах удержать слезы.
— Бедный мой Флорель, — Робеспьер мягко привлекает его к себе, прижимает к своему плечу и проводит рукой по его волосам.
Сен-Жюст всхлипывает и вдыхает невольно больше положенного — кисловатый теплый запах, какой бывает у тела от плохого пота и долгой болезни. Он дышит, по-детски плачет, снова дышит, и ему очень, очень страшно.
Горло раздражено обжигающим воздухом вантоза. У тревожных, пугающих чувств к ближайшему другу появляется совершенно ясное имя, и оно застревает в горле, потому что нельзя произносить его вслух. Потому что…
— … мы их боимся, — растерянно шепчет Робеспьер.
— Кого — их, Максимильен? Санкюлотов или же чувств?
— Ты как всегда понимаешь меня, Флорель.
Карие глаза теплеют. Наконец-то! Словно чай, который согреет в самый неуютный зябкий вечер.
Сен-Жюст осторожно кладет ладонь на гладкую щеку друга. Улыбается. Это его-то, Сен-Жюста, стыдят за франтовство! Робеспьер болен, заперт в своей комнате и при этом безупречно выбрит.
