Коршунов заявку составил, переписывал несколько раз, просил помочь Ваську Шмонина, инженером тот числился, в одном общежитии жил — отмахнулся, некогда. За две шоколадки отпечатала на машинке текст секретарша из заводоуправления, дрожащими руками запечатал все в большой конверт и бросил в ящик.
Год спустя пришло решение из Комитета по делам изобретений, где подтверждалось авторство слесаря Коршунова на матрицу. С этого же времени начались его несчастия. Васька Шмонин быстренько подсчитал экономию с точностью до рублей и копеек, сколько должен получить сам Коршунов. Прибежал к нему в общежитие поздно вечером — Коршунов уже лег и только раскрыл книжку, читать приготовился — Васька сел на край кровати, заговорил торопливо:
— Нет, Мишенька, ты представляешь, сумма-то какая! Теперь надо доработать, я помогу, ну, а ты — соответственно…
— Что соответственно?
— Запишешь… в авторы…
— Проваливай, Шмонин.
— Да ты что, один хочешь? — Васька рот раскрыл от удивления. — Все так делают… Одному не вытянуть.
С тех пор на участок Коршунова повалили посетители. Одни смущались, в сторонку отзывали, говорили шепотом, другие при всех предлагали свое участие. И тянулась эта канитель почти целый месяц. Коршунов сначала кричал на них, гнал, после голос сорвал и объяснялся свистящим шепотом.
— Брось ты эту тягомотину, согласись, все равно не отстанут, — говорил ему напарник, старичок Кузьма Егорович. — Вон их сколько, целая армия. Одному не совладать.
— Почему же ты не лезешь, помогал ведь, помнишь?
— Помню, Миша. Ни к чему мне это…
Потом его вызвал начальник цеха. Сам стул Коршунову придвинул, усадил, сигареты предложил болгарские.
— Мы вот посоветовались с руководством… Пора тебе разряд повысить, Михаил Алексеевич. Работаешь хорошо, творчески. А с матрицей я тебе помогу. Сам. Приноси чертежи, вместе подумаем, что, как… Я ведь сам когда-то… изобретал… Теперь текучка заела, план все жилы вытягивает. Значит — договорились?
Ничего не сказал Коршунов, вышел из кабинета. На следующий день на увольнение подал, вечером с последней электричкой сюда приехал, на «Ближнюю дачу»…
Сычев больше не подходил к нему, издалека кивал при встрече. Коршунову не по себе стало от этого, обидел мужика напрасно.
В конце сентября начались затяжные дожди. Облака шли низко, беззвучно летели мелкие капли. По ночам Коршунов раскрывал окно и слушал, как гудит за лесом его дорога. Далеко впереди по-прежнему мягко ухали взрывы.
Федя ходил мрачный, заезд кончился, и учителка, вернулась в свой Кустанай. Уехал и Сычев, Коршунову стало совсем одиноко. У Катерины он бывал редко. Она больше ни о чем не спрашивала, тоже молчала, только глаза блестели ярче обычного.
— Ты за Катерину держись, не прогадаешь, — говорил дед Афанасий, встречая его по утрам в слесарке. — Во-первых, на должности хорошей, во-вторых, огород десять соток. А избу перекрыть да два венца заменить нижних — сто лет простоит. Мой тесть-покойничек строил.
Коршунов морщился, но ничего не говорил. Откладывал инструмент, уходил в лес. Несколько раз он поднимался на свою вершину. Но долина была сплошь затянута туманом, не видно было ни его дороги, ни реки, ни озера. Лето прошло, и земля под слоем опавших листьев уже ждала холодов.
Потом нервными строчками полетели птицы. Коршунов провожал их взглядом до самого горизонта, возвращался домой мрачнее обычного. Но еще много пройдет времени, прежде чем примет он решение, первое серьезное решение в своей недолгой двадцатисемилетней жизни.
Облака походили на клочья сизой пены, шли низко, задевая за верхушки телевизионных антенн. Дождь лил вторые сутки. Капли монотонно сеялись по железной крыше, чуть стихая при порывах ветра. День тускл и долог, в общежитии сумрачно, тихо. Парни не раздеваясь лежали на кроватях.
Кис передвинул пешку и посмотрел на друга.
— Пора сдаваться.
— Погоди.
Артур пересчитал фигуры. Две ладьи против слона. И никакого позиционного преимущества. Протянул Кису широкую ладонь.
— Поздравляю. Может, еще сыграем?
— Почитай книгу сельского шахматиста. Потом подумаю…
Четвертую неделю они здесь, на севере, строят теплотрассу. И время шло незаметно. Артур не чувствовал той чугунной усталости, как в прошлое лето, но два дня вынужденного безделья выбили его из привычного ритма. Ныли мышцы, а серая хмарь выматывала душу — не поймешь, то ли вечер, то ли утро за окном.
На Киса погода словно не действовала. Он сел, широко расставив ноги, закурил. Короткие светлые волосы взъерошены, взгляд спокоен, движения скупы и неторопливы.
— На почту сходим, — предложил Артур.
— Нелетная погода.
— Может, на автобусе привезут. «Советский спорт» купим?
— Ты же недавно получил письмо. Потерпи.
— А-а-а, — Артур махнул рукой. Он завидовал кисовской уравновешенности, но боялся признаться в этом даже самому себе.
Кис затянулся не спеша, выпустил дым колечком.
— У нас старпом на СРТ чуть с ума не сошел от тоски по дому. Все почтой интересовался. Диагноз — сдвиг по фазе. Отправили домой на попутном пароходе.
— Ты долго плавал?
— Три года.
— И как? — Артур щелкнул пальцами.
