— Вот видишь как, Владик… Надоело все. Иди к врачу, скажи, чтоб отпустил меня, домой поедем. Дома мне лучше будет. Сам такси вызывай. Ох, сколько они влили в меня…
И только тут он заметил высокие штативы по обе стороны кровати, в мензурках, колбочках что-то капало, а резиновые трубки шли к отцовским рукам.
— Пусть лучше уколы, — он на секунду закрыл глаза, — а так я не могу больше… А мама не приехала… Иди, скажи врачу, сколько можно…
Свиридов поправил подушку. Ему стало жарко в накинутом на плечи халате. Он немного успокоился, отец узнал, и операция уже сделана, главное позади, теперь только бы организм справился. Лишь резиновые трубочки страшили его. Он догадывался о их назначении, но все было прикручено к штативам как-то наспех, не мужскими руками, это было видно сразу, как на уроке химии в средней школе.
Только теперь Свиридов заметил и дежурную сестру. Она сидела у стены на низеньком стульчике, держала руку отца.
Врач дотронулась до его спины, тихо вызвала в коридор. И как-то деловито, буднично представилась, потом спросила:
— Вы его сын?
— Да, да.
— Положение тяжелое, но теперь есть надежда. Мы сделали все, что смогли.
Он пробыл в палате до половины девятого. К вечеру отец успокоился, дыхание стало ровней, и он уснул…
— Ну, а вышел я из госпиталя уже после войны, время трудное, — говорил сосед, — туда-сюда сунулся, работы много, а все физическая. Сначала в артель пристроился, но ее прихлопнули сразу, видно, давно милиция на прицеле держала, двоим по пять, одному четыре года дали, я в стороне остался, но опять-таки на голом месте. И посоветовали мне в снабжение идти, грамоты особой не надо, наряд-фактуру от накладной отличишь, вот тридцать пятый год так…
Они разговорились не сразу. Сначала сосед односложно отвечал, но после Свиридову захотелось «вскрыть» его, как он выражался, и, участливо понизив голос, имитируя откровенность, добился своего. Испытанный метод сработал: слушай, сколько хочешь, пока тебе всю жизнь не выложат, прикидывай, как можно этого дядю использовать…
Врач, лечившая отца, была растеряна и все повторяла: зачем его отпустили, нельзя с язвой, такая застарелая. Для курортной больницы это, наверное, редкий был случай, поэтому в палате сестра дежурила постоянно. Врач была молода, от волнения щеки ее горели. Она показала Свиридову историю болезни. Он ничего не понял в торопливых записях на шершавой бумаге, одно только ясно стало, что начиналась эта история не год, не два назад, а в сорок втором, когда ранило отца в первый раз, и продолжалась после, не прерываясь ни на один день.
Свиридов, освоившись, пристально посмотрел на ее грудь под белым тугим халатом. Она заметила и вспыхнула еще сильней. Потом он торопливо попрощался.
Свиридов пошел к заведующему хирургическим отделением.
— А что я могу вам сказать, — проговорил тот, поднимая голову с жестким седым ежиком. Под толстыми стеклами очков глаза его были по-рыбьи круглы и бесстрастны. — Ждать надо. Конечно, если больной говорит, что прокурору жаловаться будет — это несколько обнадеживает.
— Так и сказал?
— Да. Даже письмо хотел писать.
«Это похоже на него», — подумал Свиридов. Сколько раз он доказывал отцу, что напрасны все его выступления. Себе же дороже обойдется, но тот упрямо стоял на своем и… иногда добивался.
— Сердце у него хорошее, — помолчав, сказал заведующий. — Чистые такие тона…
И вдруг Свиридов заметил, что ждет от врача еще каких-то слов, может, даже ничего не значащих, но только бы прошла эта долгая томительная пауза. Вот так же, наверное, разговаривал отец с деканом, когда сына хотели отчислить. Теперь роли словно поменялись, но это не радовало Свиридова. Он взял пропуск и вышел.
На следующий день отцу стало лучше. Он лежал тихий, ровно дышал, и только руки теребили одеяло. Капельницы убрали из палаты, врач обещала, что с ними покончено, теперь только уколы, а потом сырое яйцо, полстакана кефира.
Свиридов сидел ссутулясь, смотрел на запавшие щеки в жесткой щетине, газетой обмахивал.
— Ох, устал я, Владик, спроси, почему есть не дают мне… Хоть апельсинку какую ты бы принес, дольку одну. Иди, здесь в магазине… Или в ресторане спроси… — говорил отец, а глаза испуганно бегали по комнате, нет ли сестры рядом, не слышит ли.
Свиридов выходил на улицу. Холодный воздух обжигал лицо. Он садился на скамейку, смотрел по сторонам. Возле гаража ремонтировали «скорую помощь», шофер, лениво переругиваясь с напарником, копался под задним мостом, и шевелящиеся ноги в стоптанных ботинках словно существовали отдельно от него. Наверно, на этой и привезли его сюда, подумал Свиридов, представил внезапно последний приступ у отца, когда входил он в столовую, покачнулся, упал, и горлом кровь пошла, как стихли сразу разговоры обедающих, как подбежали к нему и, скорченного от боли, понесли к машине…
Но теперь позади это, позади и операция, ее делал сам заведующий отделением, заслуженный врач республики, конечно, все будет нормально.
Он возвращался в палату, снова садился рядом. Брал истончившуюся руку отца, она была по-детски невесома, только ногти желтели.
