Пошли въ сарай и другія женщины. Появились полотенца. Арина, кром полотенца, принесла и мыло. Началось умыванье. Лукерья черпала ковшикомъ воду изъ ведра и лила ее женщинамъ на руки, стараясь хоть этимъ услужить имъ, дабы он были съ ней въ ладу. Но женщины, кром Акулины и Арины, косились и продолжали недружелюбно относиться къ ней. Акулина полила Лукерь въ свою очередь воды на пригоршни, и когда та умылась, дала ей утереться своимъ полотенцемъ.
Только Анфиса отказалась умываться, сказавъ:
— А я не въ васъ, милыя. Я какъ въ лавку давеча побжала, первымъ дломъ въ придорожной канавк на улиц около забора умылась, а пока въ лавку да изъ лавки ходила, Богъ высушилъ.
Лукерья сбгала съ ведромъ вновь за водой, вс опять услись вокругъ ведра и началась скромная трапеза.
Пообдавъ, женщины начали звать. По заведенной рабочей привычк ихъ тянуло ко сну. Одна за другой отправились он въ сарай и улеглись на полу, положивъ подъ головы мшки и котомки. Пріютилась въ уголк и Лукерья, положивъ подъ-голову полно, обернутое въ головной платокъ, такъ какъ у нея даже ни мшка, ни котомки не было. Въ сара, отведенномъ женщинамъ прикащикомъ подъ ночлегъ и для отдыха, также пахло прлыми тряпками, хотя и въ меньшей степени чмъ въ томъ сара, гд он сортировали тряпки, но женщины не обращали уже вниманія на этотъ запахъ и заснули крпкимъ сномъ.
Въ два часа дня надъ ними раздался возгласъ прикащика, кричавшаго.
— Эй, вы, долгогривыя! Чего разнжились! Вставайте! Два часа уже било! За работу пора.
Потягиваясь и позвывая, повскакали женщины и стали переходить на работу въ другой сарай. Старуха и дв ея спутницы были уже тамъ и работали.
И опять сортированіе вонючихъ тряпокъ вплоть до вечера, вплоть до возгласа прикащика: «шабашъ. Стройся въ рядъ. Сейчасъ по двугривенному одлять буду».
Женщины вышли изъ сарая и размстились въ рядъ по наружной стнк. Прикащикъ, пересыпая съ руки на руку стопочку мелочи, сталъ подавать каждой заработанныя ею деньги.
— На завтра-то примешь, милостивецъ, насъ на работу? — пытливо и боясь отказа, спрашивали его деревенскія женщины.
— Есть приказъ отъ хозяина, чтобы всхъ взять, хотя не понимаю я, куда ему такую уйму, — отвчалъ прикащикъ.
На лицахъ женщинъ выразилась радость.
— Ну, вотъ спасибо, ну, вотъ спасибо, — заговорили он. — Ночевать-то, стало быть, намъ здсь на двор позволишь, какъ сказалъ?
— Отъ слова не отопрусь. А только въ порядк-ли у васъ паспорты? Чтобы безпаспортныхъ между вами не было.,
— Да что ты, милостивецъ! Изъ деревни въ Питеръ на заработки пришли, такъ нешто можно безъ паспортовъ… Вотъ посмотри. Паспорты у насъ въ котомкахъ.
И деревенскія женщины сдлали движеніе, чтобы идти въ сарай, гд были сложены ихъ котомки.
— Не надо, не надо. Не про васъ рчь, — отвтилъ прикащикъ, окинулъ подозрительнымъ взоромъ Лукерью и сказалъ:- А вотъ ты, питерская стрекоза въ серьгахъ, покажи паспортъ. У такихъ новомодныхъ дамъ не всегда бываетъ.
Лукерья вспыхнула, но тотчасъ-же ползла къ себ въ чулокъ и вынула оттуда изъ-за подвязки замасленный паспортъ и подала прикащику, говоря:
— Сдлай, братъ, одолженіе, голубчикъ. Паспортъ у насъ завсегда есть.
Прикащикъ посмотрлъ на паспортъ и тотчасъ-же возвратилъ его.
— Ну, и ты можешь остаться. Спи въ волю.
Получивъ разсчетъ, Лукерья тотчасъ-же отдала Акулин восемь копекъ долгу, но отъ участія въ складчин на ужинъ отказалась и, позвякивая мдяками, отправилась съ тряпичнаго двора на улицу. Демянскія бабы, Акулина и Арина ужинали въ компаніи при томъ-же порядк, какъ и обдали. Когда он кончили ужинъ, Лукерьи еще не было. Смеркалось. Въ хозяйскомъ дом замелькали уже огни. Походивъ безцльно по двору, посидвъ на бревнахъ, женщины стали собираться на ночлегъ. Когда он пришли въ сарай и улеглись спать, Лукерья все еще не возвращалась.
— Пропала наша модница-то, — сказала про Лукерью Анфиса, позвывая и свертываясь калачикомъ, чтобы подтянуть подъ юбку начинавшія зябнуть ноги.
— Да поди, въ кабак сидитъ. Двнадцать-то копекъ зашевелились у ней — вотъ и надо имъ протереть глаза. Пьющая бабенка, это сейчасъ видно, — отвчала какая-то демянская баба, — Съ чего у ней синякъ-то во весь глазъ? Прямо пьяная на какой-нибудь уголъ налетла да и задумала его съ мста сдвинуть.
— И полно, двушки, вамъ языки-то точить! Не осуждайте. Бдная она, остановила женщинъ Акулина. — Осуждать грхъ. — У ней вонъ даже полотенчика нтъ, чтобы лицо посл умывки обтереть.
— Оттого и полотенца нтъ, что пьющая. Пропила.
Въ сара уже вс спали, похрапывали и посвистывали носомъ, когда вернулась Лукерья. Только Акулина не спала и слышала, какъ вошла Лукерья. Вошла она замтно нетвердыми шагами, на что-то наткнулась и выругалась. Акулина замтила, что въ рук ея была зажженная папироска.
— Акуль… А Акуль… Гд ты растянулась? Откликнись… — проговорила Лукерья пьянымъ голосомъ.
Акулина притворилась спящей и не отвчала. Лукерья опять выругалась, тихонько замурлыкала какую-то псню, но языкъ Лукерьи заплетался. Она плюнула, пыхнула еще разъ папироской и стала опускаться на полъ.
— Акуль… Да неужто ты дрыхнешь? А я теб какое происшествіе хотла…
