Товарищ, я в точности хочу знать что такая комуна и что такое ортели или кликтив так что устава мы бедняки просим нам не дают знакомиться. И ораторы или организаторы не приезжают а кулаки ходков росейских говорят нам, что если запишитесь в артели то вас сейчас мобилизуют и отправят на позиции а семейство останется не причем и инвентарь вы не получите. Хотя и получите то работать некому будет на нем. Так я поэтому прошу вас выслать нам устав. Еще клевещут кулаки, что этот хлеб (речь идет о хлебе, собранном по продразверстке. —
Письмо было опубликовано в газете «Советская Сибирь» от 7 октября 1920 года со всеми орфографическими погрешностями.
А вот что ему ответила газета:
«Что побудило крестьянина к написанию этого письма? Как видно из письма и как следовало предполагать, враги трудового люда работают по закоулкам деревни вовсю, запугивают несознательных, ложью и клеветой стараются замарать трудовую власть. Хотели кулаки и враги трудовой власти разными небылицами прибрать к своим рукам Гуторова да не тут-то было: чутье подсказало крестьянину, что кулачье враг и лучше будет, если разобраться в их брехне. И вот теперь Гуторов, получив от Сибземотдела подробный ответ на свои вопросы, знает, что артели и коммуны — это путь к братскому труду на общую пользу…»
И понятно, потребовалось ломать веками сложившуюся собственническую психологию крестьянина, а вот времени на это нам отпускалось немного… Стране нужен был хлеб. Много хлеба. И мы давали его. А сами получали по карточкам 500 граммов — рабочий, 200 — иждивенец. О себе беспокоились меньше всего — мы думали об обеспечении хлебом рабочего класса, о скорейшем построении бесклассового общества и завершении мировой революции. И это было искренне.
Иногда молодые люди говорят нам, что тогда было все проще.
Куда уж проще!
Мы получили технику — американские тракторы «Харпер» («Оливер») и поначалу не знали, с какого конца к ним подступиться. Но скоро освоили все американские премудрости этих машин, хотя нам было по 16–20 лет. Мы прорывались через ночное бездорожье на маломощных АМО, у которых вместо фар стояли карбидные фонари, загибались от повальной эпидемии тифа и недоедания в неурожайные годы. Но наперекор всему выжили, и 27 августа 1935 года «Большевик» мог доложить обкому партии: годовой план хлебосдачи перевыполнен.
Кое-кто упрекает нас в том, что мы были строги, а иногда даже жестоки. Да, мы были строги. Против нас действовал враг, классовый враг, и не бумажный, а из крови и плоти.
Конечно, может, в чем-то мы были слишком строги… Вот я прочитал свой приказ о выселении из совхоза в 24 часа заведующей личным столом Корсунской за нарушение распорядка дня в конторе. И жалко мне ее стало — ведь совсем еще, помню, девчушка была. Как подумаю о ней, вина сжимает сердце… Если б можно было вернуться в те годы! И все-таки подобных приказов было немного. Больше было других приказов, поднимающих труд и честь ударников.
Ударнику давали денежную премию, строили персональный шалаш на полевом стане, кормили ударными обедами, награждали сатиновой рубахой. Потому что он заслужил этого. И больше этого. Но мы были не так богаты, чтоб воздать ему сторицей.
Я и сейчас не забыл этих железных парней: Ваню Саламатова, который 50 часов без перерыва отработал на своем «Катерпиллере» (это двое с половиной суток в сплошном грохоте и пыли!), Алексея Михайлова, не покинувшего кабину, несмотря на ранение, трагически погибшего комсомольца Колю Костромитина…
Возможно, многое из нашей той жизни может показаться странным или даже забавным. В приказах вы встречали и такие слова, как «арматурный список», «список № 1», «спецпрозодежда», «ударный обед». Любопытные для современного человека слова. А для меня это была острая забота. Выбить и выдать трактористам прозодежду: летом плащ и сапоги, а зимой «дежурный тулуп» (один на двоих). И выдать не просто так, а строго по арматурному списку, который представлял собою своего рода ведомость современного армейского старшины-каптенармуса. И «список № 1» блюсти так, чтобы не попал туда никто, кроме инженерно-технических работников, а продукты и промтовары выдавались строго по установленным нормам…
Но если бы сейчас вдруг с помощью машины времени удалось вернуть тех парней такими же молодыми и стожильными, какими они были, и поставить бы рядом с их ровесниками, а мне бы сказали: «Надо идти на прорыв, выбирай, с кем пойдешь» (не судите меня поспешно), — я бы выбрал своих сверстников, тех, в лаптях и сатиновых рубахах. Нет, и не потому, что меньше верю нынешним парням, а потому, что на одних с ними плечах подняли мы тот груз, который, если бы мы смалодушничали, пришлось поднимать сейчас вам, потому что мы обязаны друг другу своим утверждением на земле, а еще потому, возможно, что я их лучше понимаю.