Закончил приготовления, отдохнул — ведь мне предстоял путь в пять миллиардов километров, и вести ракету должен я сам, без Электронного мозга (тоже поврежденного взрывом) и автопилота.
И вот, наконец, старт!
«Эйфория» понеслась к Солнцу. Только в этот момент я в полной мере ощутил, что значит слово «Эйфория» — радость! Я был точно всадник на коне, и как прекрасно, что моим конем оказался чудесный космический корабль! Я чувствовал себя на верху блаженства. Хотелось петь — я пел. Хотелось вечно лететь к МОЕЙ Земле, и в то же время я жаждал сию же минуту оказаться там!
Я был горд, беспечен и смел.
Я был счастлив!
Я рассчитал, что достигну Земли через три месяца. Затем неделя карантина — и я дома. Все будет по-иному. Теперь-то я уж ничего не буду откладывать! Прежде всего повезу Аллу в Медвежью пещеру, заветные места моего детства. С ними связано так много! Сыну — немедленно подарю подводный дом, купленный перед отлетом.
А мой отец — представляю его удивление, когда он услышит, какие сложные задачи пришлось решать его сыну! Ведь он всегда так подшучивал над моей «технической бездарностью»! С каким интересом он станет слушать рассказ о днях на Тритоне!
Мама? Ей будет достаточно увидеть меня и обнять…
Когда «Эйфория» пересекла орбиту Марса, я почувствовал себя дома. Что значат миллионы километров, когда позади — миллиарды?
Быть может, меня уже заметили? Но я мог установить связь только на расстоянии нескольких сотен километров — это было пределом для маленькой УКВ-станции, единственной станции, работавшей на корабле.
Я приближался к Земле!
Орбитальная станция приняла меня двадцать девятого июня.
В карантинном изоляторе дежурный сообщил, что скоро прибудет член Космического Совета.
Такое внимание меня не удивило — все-таки прибыл я с Тритона, да еще при чрезвычайных обстоятельствах.
В ожидании члена Совета самое лучшее было выспаться, и я утонул в мягком покое постели, с наслаждением предвкушая все, что можно успеть за шесть дней карантина, — увидеться с близкими, узнать новости, ощутить пульс человечества. Я горел желанием как можно скорее влиться в жизнь родной планеты…
— Боже мой, Питер! — услышал я сквозь сон знакомый голос. — Черт побери! Как хочется тебя обнять!
Комнату перегораживала прозрачная стена, за которой стоял Мартин Блинд — когда-то я слушал у него курс геологии.
— Мартин! — вскочил я. — Уж не ты ли тот член Совета, о котором говорил дежурный? — Я вспомнил, что Блинд занимал важный пост в Контрольной группе Космического Совета.
— Конечно, — улыбнулся он. Прозрачная стена пропускала звук. — Доктор Жуковский прилетел тоже, но он предпочел увидеться с тобою позже. К сожалению, эта стена мешает пожать твою руку, но скоро…
— Мартин, Мартин, сколько я должен тебе рассказать!
— Знаю, Питер, поэтому я и здесь. Сгораю от нетерпения. Но прежде должен заявить: ты герой, Питер, настоящий герой!
Я смутился, хотя в этих словах была доля истины.
— Расскажи, Питер, что там произошло?
— Представь, Мартин, в причинах аварии я не разобрался. Нужны специалисты. Это случилось вскоре после посадки. Я находился вне корабля, а Клод, Глез и Андрей — внутри, без скафандров. Мгновенное удушье… Ну, а корабль… прорвало обшивку, повредило электроустановку и двигатели, разрушило систему связи и Электронный мозг… Я был опустошен, деморализован…
— Понимаю.
— А потом принялся за дело. После месяца напряженной работы отправился в путь. Ракету вел сам.
— Да-а… — Мартин вытащил пачку сигарет. — Тебе не могу предложить, но я закурю… Гм…
Что-то в его тоне меня обеспокоило. Хорошо зная Мартина, я понял, что он угнетен, расстроен.
— Мартин, я так хочу поскорее увидеться со своими и выйти отсюда!
Он вздохнул и посмотрел мне прямо в глаза серьезным, сосредоточенным взглядом. Сочувствие, которое я в нем прочитал, меня испугало.
— И герои устают, Питер, но ты должен выдержать еще один удар.
— Какой удар? Говори быстрее! Что-нибудь с Аллой?
— Нет.
— С родными? С Землей?
— Нет, нет, со всеми благополучно. Вот только с тобой… Ты ведь знаешь: если после аварии нет вестей, то напрашивается вывод — несчастье, смерть. Погибших восстанавливают. И они возвращаются к своим близким… На Земле без перемен…
…Я не смел поднять глаза. Луч, падавший откуда-то сверху на столик передо мной, отражался от гладкой поверхности и слепил глаза, но я не мог отвести от него взгляда. Невыносимая тяжесть обрушилась на меня, и не было сил ее сбросить. Разговор с Мартином походил на кошмарный сон, один из тех, что мучили меня последние месяцы. Чаще всего мне снилось, что я не мог попасть на Землю «Эйфория» пролетала мимо нее, к Солнцу или в бескрайнюю космическую бездну. А Земля проплывала совсем рядом — такая огромная, голубая, прекрасная…
Двойник… У меня — Двойник… В сущности, если подумать, почему бы не отделаться от Него? Двойник — это всего лишь моя физическая копия, она не может долго держать в заблуждении моих родных. А если и может — что из этого, если я, НАСТОЯЩИЙ, здесь?
