— Прости, сиди! Уста даны нам ради слов, а не для молчания. Слух хозяина был отверст моим словам, а его память утаила жареную курочку. Когда я паковал наши вещи, он принес мне двух куриц и пожелал, чтобы их вкус продлил нам жизнь. Тогда я пояснил ему, что человеку полагается жить еще дольше, ибо наряду с курами он вкушает и другие яства.
— Халеф, если все было именно так, ты заслуживаешь плетки!
— Я заслуживаю твоей похвалы, сиди, и ничего другого. Если ты воздашь мне хвалу, я буду доволен, как был доволен, когда трактирщик принес мне кушанья, которые, как видишь, мирно улеглись в эту корзину.
— Тебе ничего не надо было брать!
— Прости, сиди! Если бы я ничего не взял, то мы ничего не могли бы и дать сейчас.
— Нет, могли!
— Но ничего из того, что мигом успокоит голод этих маленьких человечков. Впрочем, я отказывался, пока едва не лишился жизни. Я говорил, что мне нужно твое позволение и я не могу ничего взять, пока тебя нет рядом. Я привел все возражения, какие только могли бы придумать все халифы[13], но трактирщик настаивал на своем. Он разъяснил, что дарит не мне, а тебе. Это смягчило мое доброе сердце; я сдался. И для вящей уверенности я держался подальше от даров. Они предназначались тебе, а поскольку трактирщик не мог самолично передать их, я отыскал тебе полномочную замену в виде этих сапог и сам ушел восвояси. Когда же, к своей радости, я увидел их снова, они, изрядно раздавшись в размерах, изобиловали дарами милой фауны и прелестной флоры. Я передал трактирщику твою благодарность, произнеся подобающую речь, набил доверху сапоги, а затем крепко приторочил их позади седла. Если я согрешил, прошу тебя милостиво отнестись к моему проступку.
На этого милого сорванца невозможно было сердиться. Я был уверен, что ему не пришло бы в голову выпрашивать у трактирщика подарки. Халеф на такое был не способен, ведь он обладал исключительным чувством чести. Но он любил немного поддразнивать меня, и его очень радовало, когда я делал вид, что он сумел меня задеть.
— Наказание тебе определю потом, — пригрозил я ему. — По крайней мере, тебе придется надолго отказаться от своего любимого кушанья. Невинным курочкам не скоро доведется по твоей милости расстаться со своими цыплятками.
— Так я бы согласился и на молоденького петушка, сиди. По мне, и он был бы таким же аппетитным, как эти яблоки, которые пришлись по вкусу малышам.
Тем временем дети столпились вокруг корзины; сперва они принялись за яблоки. Было весело смотреть за тем, как резво работают их крохотные рты. От радости у старика выступили слезы на глазах. Его сын вложил ему в руку кусок мяса, но он не ел; на радостях он забыл даже, что его внуки теперь накормлены.
Корзинщик протянул каждому из нас руку и сказал, обращаясь ко мне:
— Господин, повторю, что мне было бы очень приятно, если бы я мог оказать тебе хоть какую-то услугу. Разве нельзя?
— Да, ты можешь оказать мне одну услугу. Я даже попрошу тебя об этом.
— Говори!
— Доведи нас до Ташкея.
— Хорошо, хорошо! Когда отправимся, господин?
— Пока еще не знаю. Приходи завтра поутру в Радовиш; тогда я скажу тебе.
— Где я тебя встречу?
— Гм, тоже пока еще не знаю. Ты не подскажешь мне конак, где можно
— Лучше всего тебе поселиться в гостинице «У высоких ворот»! Я знаю хозяина и проведу тебя туда.
— Не нужно, ты и так устал.
— О, до Радовиша я легко дойду. Мы будем там через четверть часа. Я рекомендую тебя хозяину, ведь иногда я подрабатываю там и он считается со мной, хотя я простой бедняк. Завтра утром я навещу тебя, чтобы узнать, когда ты отправишься в Ташкей.
— Все зависит от моей ноги, я поранил ее. В городе есть хороший врач, на которого можно положиться?
— Если ты имеешь в виду хирурга, то есть тут один известный всем врач; он лечит людей и зверей от всего. Он даже умеет прививать оспу, а в этом никто здесь не разбирается.
— Понятно, что это чудо-врач! Но нам надо обговорить с тобой, какой бакшиш ты получишь.
— За что, господин?
— За то, что доведешь нас до Ташкея.
— Господин, я ничего не возьму!
— А я не хочу, чтобы ты делал что-то даром.
— Вы и так уже щедро одарили нас.
— Это был подарок, а еще ты заработаешь. Не надо путать одно с другим.
— Я не могу требовать с тебя денег — мне будет стыдно.
— Хорошо, мы не будем тебе платить; мы дадим бакшиш твоему отцу.
Я попросил Халефа протянуть мне бумажник и кошелек и подозвал старика. Увидев в своей скрюченной руке пятьдесят пиастров, он потерял рассудок от радости и попытался вернуть мне большую часть денег.
— Я не приму назад ни одного пиастра, — решительно сказал я.
— Тогда я не знаю, как мне тебя благодарить, — ответил он. — Пусть хаким поскорее вылечит твою ногу!
— Надеемся на это. Но скажи, кюфеджи, как зовут этого знаменитого врача?
— Его зовут Чефаташ[14].
— О горе! Если он лечит так, как подобает его имени, то увольте, благодарю за такую помощь.
— Напрасно беспокоишься, — утешил меня корзинщик. — Он наложит тебе пластырь на ногу; он отлично разбирается в этом. Ты и не вспомнишь про его имя.
— Хорошо, хочешь идти с нами, идем сейчас!
